Мужчины, сидящие перед Юлей, вдруг перестали ругаться матом. Заметили ее, обратили внимание. Сейчас начнут приставать. Теперь это случается часто. На Юлю стали обращать внимание те, кому далеко за тридцать. Оглядывают с головы до ног, задерживают взгляды, пялятся. Вот и эти тоже… Посоветовались. Один встал, предложил сесть. Предлагают садиться между ними. Юля отказалась. Тогда поднялась, вскочила вся скамейка, пошли шуточки, и надо было как-то отвечать, иначе нарвешься на грубость и пошлость. В конце концов Юля села и отвернулась к окну. Бог с ними! И опять кто-то тяжело опустился рядом, не сел, а буквально осел. И опять табачищем несет за версту, и всем этим теперь ей дышать два с половиной часа, смотреть в их лица, отвечать на вопросы, шутки, а потом, когда юмор иссякнет, вступать в разговоры о загадочных явлениях природы, о Ближнем Востоке, о колбасе. О господи, господи! Сколько же все это будет продолжаться?! Он говорит, это все временные трудности, но когда же этим временным трудностям конец?! Он ничего не делает, кроме бесконечных переводов по ночам, которые важно называются «работой». Да что же это за работа, за которую ничего не платят?! И не способ ли это прятать голову под крыло, вместо того чтобы бороться за ее, да и за свое счастье! Ничего он не может, ее милый Алик. Ни прописать к себе в общежитие, ни сказать «рожай», ни найти работу на Узловой, ни заставить ее бросить эту работу здесь, в Райцентре, и жить с ним, ожидая, пока не найдется что-нибудь получше. Он даже не может сказать хозяйке, у которой живет, чтобы она не устраивала бессмысленных скандалов. Суббота и воскресенье для Клавдии Титовны стали в буквальном смысле слова праздниками, все чаще она с удовольствием разыгрывает безобразные сцены, и непонятна ее гипертрофированная ненависть к Юле.
— Я сдавала комнату одному, а не двум. Покажи паспорт, кто эта девица? — примерно так начинаются «праздники» у Клавдии Титовны.
— Я взрослый человек. Кого хочу, того и привожу, — грубовато отшучивается и сворачивает разговор Алик.
— Что значит «привожу»? У меня что тут? Квартира или что?
— Да мы поженимся скоро, у нас такая ситуация…
— Какая у тебя ситуация? Я слышала твою ситуацию всю ночь…
— Что вы имеете в виду?
— Всю ночь дверью в ванную хлоп-хлоп, хлоп-хлоп…
— Послушайте… Не смейте… Вы…
— Вон штукатурка сыплется, а ремонт делать мне!
— Я вам повторяю: не смейте, вы!..
— Да не выкай ты… Водишь — плати за двух!
— Почему за двух? Я живу один!
— А вон там кто сидит? Аички? — Хозяйка тычет пальцем в вечно приоткрытую дверь, сквозь которую видны постель и Юля с растрепанными волосами.
Как все надоело! И это хозяйкино «аички» будет мерещиться всю жизнь. Как и беспомощное молчание Алика, когда он молча смотрит на Клавдию Титовну, а она продолжает хамить во всю силу своих хамских способностей и хамского таланта. И вот уже он срывается на крики, размахивает руками. У Клавдии Титовны сползает набок ее гордость, французский парик (Клавдия Титовна лысая), и она в спадающих тапках, в расстегнутом японском кимоно с большими застиранными цветами на бедрах и груди убегает к себе в комнату. Милый Алик, интеллигент в маминой кофте, тщательно и нежно воспитанный мамой, затасканный, как щенок во дворе, детьми. Алик, который искренне считает, что ему повезло с временной пропиской в общежитии, что ему повезло и сейчас, когда он по договору с толстым журналом готовит перевод французского детектива, и скоро, очень скоро, он получит комнату. (А это еще лет через пять, да и будет ли это?) Но ему повезло, что он так дешево снял эту комнату, близко от вокзала, удобно — она может приезжать в любое время и с вокзала идти пешком! И Клавдия Титовна у них — прелестная милая хозяйка — прекрасный объект для наблюдения: военное поколение, муж спился, а она тетка неплохая, несчастная, да, да, немного склочная, но ничего, что же делать? Приближающаяся старость, одиночество, ушедшие надежды переустроить мир и собственную жизнь так, как бы хотелось, приближение финала и т. д. И вот это Т. Д. в нескончаемых речах Алика Юля не может слышать больше всего. Как только в конце очередного лирического отступления по поводу жизни он говорит это свое Т. Д., Юле хочется взять и чем-нибудь дать ему по голове. И спросить его: «а в П. С. ничего не будет? Как там насчет П. С.?»
Электричка тронулась, грохнули двери, отпустили тормоза. Мужчины достали кейс, положили на колени, бросили со звоном колоду карт и гогоча предложили сыграть. На интерес. Теперь надо их отшить, иначе не будет покоя всю дорогу. Юля повернулась и отработанным пристальным взглядом посмотрела на одного из них, по-видимому, в этой стае вожака. И тот задохнулся от ее обжигающего взгляда. Они молча стали перебрасываться картами. Юля закрыла глаза и попыталась заснуть. Ей удалось забыться на несколько минут. Она открыла глаза и поняла — она едет в последний раз.