Когда впервые пришла мысль уйти? Вспомнила. Она подарила ему эти чешские фломастеры… Он бесконечно терял ручки, и ей так это надоело, что однажды в Райцентре она купила набор цветных фломастеров и подарила ему на день рождения. Все эти фломастеры ушли на очередную рукопись. Двадцать листов было исписано красным, зеленым, синим, желтым и даже белым. И однажды он ее уронил на пол. Алик не успевал ставить на страницах нумерации, и когда рукопись упала, рассыпавшись по всей комнате, он буквально остолбенел. А потом упал на пол и ползал, собирая, складывая желтое к желтому, красное к красному, синее к синему. Он что-то бормотал, не замечая, что она стоит и смотрит на него сверху вниз. И не помогает собирать. Почему? Она не могла тогда объяснить, что ее остановило. Она чувствовала: вот сейчас что-то уходит, уходит безвозвратно, навсегда. И это было! Ей вдруг захотелось его ударить! Появилось какое-то животное желание пнуть его со всей силы ногой, пнуть так, чтобы ему стало нестерпимо больно, чтобы он поднял наконец на нее глаза и увидел, рассмотрел, как больно ей! Но он, потеряв человеческий облик, сопел, что-то говорил… Волосы упали на лоб, руки складывали, сортировали очередное «Убийство в ночи» или «Смерть при посадке», и она впервые осознала, что не любит его. Она впервые поняла, что это такое, когда уходит любовь. Безвозвратно уходит. И нет никаких сил вернуть ее.
Зачем она приехала сюда? Для чего? Прощаться? Как все-таки здесь душно. Балкон открыт, сквозняк, и все-таки душно. И эти затхлость и духота, кажется, исходят от него, от Алика… Все. В последний раз. Боже!! Она ведь возненавидела его!
Юля тихо вышла обратно в коридор и сразу же столкнулась с Клавдией Титовной. Хозяйка стояла как памятник самой себе, смотрела на Юлю в упор. Значит, она не спала. Караулила. Знает, что у нее есть ключ. Знает. Как она ее не любит. За что? Наспех напялила парик и примчалась на расправу. Поймала с поличным,
Юля застыла, не зная, что сказать, как спасти положение. Сейчас, на ночь глядя, будет скандал. Алик болезненно переносил все эти идиотские распри! Клавдия Титовна умудрялась скандалить из-за газовой колонки, к которой Юля никак не могла привыкнуть и забывала выключать, из-за света на кухне и в коридоре. Из-за света в ванной, который всегда горел и горит при Клавдии Титовне, но если его включает Юля — всегда начинается ворчание, хлопанье дверями, и, как снежный ком, нарастает скандал. Она просит этого скандала, ждет не дождется его, как праздника. Но нет же! В этот раз Юля не допустит этого. Иначе сейчас выскочит Алик, станет защищать Юлю, и они в который раз поссорятся, а завтра будут мириться и приглашать Клавдию Титовну на пиво, за которым побежит с утра Алик.
И Юля, опередив на мгновение хозяйку, приложила палец к губам и тихо сказала: «Тс-с-с-с! Алик работает. Я вас очень прошу не мешать ему. Возьмите». И протянула ключ.
Юля стояла с вытянутой рукой, в которой был ключ, смотрела в глаза Клавдии Титовны и ждала. Хозяйка уничтожала, жгла, испепеляла взглядом и всем своим видом Юлю. Выстиранные огромные цветы на японском кимоно поднимались в такт ее тяжелому дыханию на животе и груди. Выдержав паузу, Клавдия Титовна выхватила ключ из рук Юли, секунду еще колебалась, кричать или нет. Передумала, по-видимому, отложила на завтра… Но стояла, не уходила. И опять волна ненависти стала подкатывать к ее высокой в выстиранных цветах пышной груди. И опять ей нестерпимо захотелось что-то сказать, резкое, на прощание, чтобы она, Юля, не спала, мучилась, думала и вспоминала, как отбрила ее хозяйка той комнаты, в которой она, Юля, будет сейчас ночевать. Вот-вот слова должны были слететь с ее морщинистых влажных губ, но Юля сделала к Клавдии Титовне шаг и повторила еще раз, медленно и внятно:
— Извините… Этого больше не повторится. Честное пионерское. Я приехала в последний раз.
В ту ночь они говорили недомолвками и полуфразами. Алик почувствовал перемены в поведении Юли, но значения не придал. Он был полностью поглощен предстоящей сдачей рукописи в толстый журнал. Это был его дебют, и скоро, совсем скоро тщеславие мамы на берегах Волги должно быть удовлетворено. Они не шутили в ту ночь, не смеялись, как обычно, радуясь друг другу и замечая перемены, незначительные, крошечные, понятные только им двоим. Они не любили друг друга, как все эти три года, в ночь с пятницы на субботу: страстно, нежно, соскучившись за неделю и отдавая самое сокровенное, что таилось на дне их душ друг для друга, что рвалось навстречу. Ничего не было. Просто была встреча, и они легли спать, и потом было утро, и они лежали рядом, уставшие, утомленные, как обычно. Она, прижавшись щекой к его плечу и обхватив руками его шею, закрыла глаза. Молчала. Он рассматривал потолок, считал на нем трещины. Их было, как всегда, шестнадцать больших и около девяти маленьких. Тех, что были заметны. Если встать на кровати и приблизиться к потолку, трещин было гораздо больше, но это если встать. А так… в общей сумме двадцать шесть. Волны истомы перетекали к ногам и обратно, и Алику приятно было осознавать, что она еще не знает, а уже начались перемены в их жизни. Алик, не оборачиваясь к ней, выговорил торжественно и весомо: «Я нашел вариант».