Перстень, оказывается, был семейным, с печаткой, из золота. Поначалу Юля никак не могла привыкнуть к нему. Уж слишком он не шел Алику. Но он упорно носил его, утверждая, что только отец не носил его. А отец деда носил и дед деда. Фамильный перстень. Скоро все привыкли к костюму Алика. Он носил его, как и перстень, не снимая, и как-то сразу, за месяц, вырос из потертых джинсов и почти никогда их больше не надевал. После смерти отца Алик повзрослел.
Внешне он был спокоен, а внутри Юля чувствовала панику и суету. Да еще, по-видимому, произошел какой-то разговор с мамой в Куйбышеве, и этот разговор был не в пользу Юли. Она стала вроде бы лишней. Лишней?! Ему?! Они поссорились.
Тяжелая была весна, Юля переводилась на другой факультет, а тут еще Алик то пробегал мимо, опустив голову, то, наоборот, делал вид, что ничего не происходит, подсаживался в буфете, разговаривал спокойно, заглядывал в глаза, интересовался, чем можно ей помочь? У него был кто-то. Ей донесли сразу же, на следующий день. Но увлечение его оказалось быстротечным, да и было ли оно? Да, она знала, да, она видела ее, видела, что он метался. Но… Она простила. У нее хватило сил простить Алика. И долго потом удивлялась себе: как же она, такая гордая, воспитанная мамой и старшей сестрой открыто, честно, предъявляющая жизни высокие требования, — простила его. И никогда не упрекала его, не вспоминала. Да, то была плохая весна.
Сидя на краю ванны, вспоминая все это сейчас, Юля в который раз подумала о том, как время стирает боль и обиду, как оно медленно, рубец за рубцом, затягивает любую рваную и уродливую рану. Она сидела и думала, а таракан бегал по полу, перед ее глазами. Все ему было нипочем. Рыжий от головы до хвоста, юркий, носился он из стороны в сторону, пересекая гладкие разноцветные квадраты, останавливался и шевелил в воздухе длинными хрупкими усами, смотрел на Юлю снизу вверх.
Так зачем же она здесь?! Чего дожидается?! Что это — инерция и страх остаться одной?! Но она и так одна. Одна на всей земле — от Черемхово до Райцентра, от Райцентра до Узловой. Нет у нее ничего и никого, кроме Алика, а теперь нет и его. Боже, боже! Какие надежды и мечты, какие планы! Шесть лет! Наверно, это очень мало по сравнению с шестьюдесятью. Но это ее шесть лет, это первые шесть лет надежд, которых не вернуть!
Все будет! Конечно, будет, куда оно денется!.. Жизнь идет вперед, и она прекрасно понимает, что там, за дальними-дальними горизонтами, не сахар, не мед, но она будет, какая-то жизнь! Но навсегда останется воспоминание о том, что сразу, с самого начала, не получилось, не состоялось именно то, что должно было получиться и состояться!
Все чаще и чаще вечерами, откинувшись на стуле и потягивая пиво, Алик со смехом, как бы шутя, рассуждает о гамбургском счете, о том, кто сейчас в фаворе, а кто на задворках, кто продался и зарабатывает денежку, а кто остается самим собой и как это трудно. Он считал, что остается самим собой. И что ему трудно. И мама не забывала ему лишний раз напомнить об этом из Куйбышева. Вместе с переводиком рублей на сто каждый, с посылочкой, письмецом, в котором опять о том, что художник, но только непременно настоящий и честный художник, должен жить впроголодь и обязательно на чердаке!!! И это пишет мама, которая всю жизнь просидела за спиной у папы, которая знает жизнь через бестселлеры и забитый холодильник, через хороший санаторий на юге и личную машину у подъезда! Это она, мама, подогревает в нем чувство исключительности и какого-то нездорового, идиотского стремления к элитарности. Ей все хочется кастовости, «настоящей» интеллигентности. Ей хочется, чтобы ее сын не жил так, как все, и, по-видимому, где-то там, в глубине души, она тоскует по той жизни, в которой не жила, а только видела ее из-за шторки в окне государственной машины. Если бы не она, эта мама, все могло быть по-другому. Она сбила его с толку. И продолжает сбивать.
Вскоре по коридору, подтаскивая ноги в домашних тапочках, прошлепала Клавдия Титовна. Грохнула дверью в туалет. Юля пустила воду в раковине и продолжала сидеть, уставившись в пол.
Потом развесила на морозном балконе белье, выскоблила полы, сложила в пазы выбитый паркет, протерла зеркало, выбила спинки чужого хозяйского дивана.