Алик ушел за пивом. Юля осталась одна. Она села на кровать, смотрела на солнечные зайчики, прорывающиеся сквозь неплотно прикрытые шторы, на портрет Пастернака, на кипы бумаг на столе. Она сидела на краешке кровати, сложив руки на коленях, как в гостях, склонив голову набок, глядя Пастернаку в глаза. И он, большой и могучий, смотрел на нее, распустив губы, недоверчиво улыбаясь большими красивыми глазами.
Когда-то они спорили, похожи ли его, Алика, глаза, на глаза Пастернака? Юля говорила, что похожи. Алик со смехом отказывался. Но ему было приятно. Теперь Пастернак смотрел на нее со стены спокойно, мудро. Он смеялся над ней. В глубине его взгляда таились скрытая ирония и озорство. И опять в который раз Юле показалось, что она слышит звук виолончельной струны, тягучий, на одной ноте, однообразный, выматывающий душу до дна. Звук этот появлялся в этой комнатке часто. Кто-то жил наверху и играл на виолончели. Но почему этот странный музыкант тянул и тянул одну и ту же ноту? Алик говорил, что не слышит никакого звука, но он был. Юле всегда в эти секунды казалось, что кто-то в пустой комнате ставит стул, садится, прижимает к себе виолончель и, глядя вдаль, опускает на струны смычок. И появляется звук. Вот и теперь, где-то в небесах гудело, гудело, раздвигая стены дома, заставляя сосредоточенно слушать и смотреть не отрываясь в глаза Пастернаку. Как она могла сравнивать эти глаза с глазами Алика? Как она могла?
Скоро Алик принес ставридки холодного копчения и десять бутылок импортного пива. В буфете соседнего ресторана ему всегда оставляли «хорошее» пиво. Алик знал в пиве толк, и это было, кажется, единственное, что он добывал в любое время дня и ночи. По поводу пива никогда не возникало никаких прожектерских речей. Просто он уходил и через полчаса приносил его. Как правило, всегда «хорошее».
Юля поджарила картошку, и они сели обедать. Алик разлил пиво, сказал длинный торжественный тост, и они чокнулись. Выпили, плотно поели и, как всегда, завалились в постель. И только вечером, когда вышли на прогулку, Алик поведал ей, что встреча с маклером назначена на завтра в одном из ресторанов парка культуры. Почему там? Он не знает. Потому что этот маклер, по-видимому, или работает где-то поблизости, или все это конспирация.
Когда он произносил слово «конспирация», Юле хотелось смеяться громко, от души. Из всего рассказа она скоро поняла, что его, Алика, просто показали маклеру, и тот посмотрел, стоит ли связываться с ним. И сразу же, на всякий случай, потребовал задаток: тогда якобы станет заниматься делами и, может быть, приведет «продавца». Алик уже свободно жонглировал словами. Он лихо произносил «продавец», «покупатель». Тысяча задатка у него называлась «штукой», деньги превратились в «бабки».
Случайно взглянув на часы, он вскрикнул. Вспомнил, что буфет закрывается через четверть часа, и побежал за пивом еще.
Юля вернулась домой одна. И опять сидела на кровати и ждала Алика. И опять был звук. Но теперь в памяти всплыл тот холм, мимо которого она проезжала три года подряд. И разбитая заброшенная церквушка на ней, древние могилы за зеленой оградкой. И мальчишки, бегающие внизу, под горой. И снега, снега, на всех необъятных глазом пространствах, до рези в глазах, до вспышек. До боли в голове, во всем теле, в самых кончиках пальцев от этой красоты, внезапно появляющейся на огромном древнем холме. И от той красоты нет спасения. И смотришь, смотришь не отрывая глаз, пока электричка делает, как бы специально, полукруг, огибая холм, и посылает с высокой насыпи вдаль резкий свисток, как выкрик, как вскрик. И стоит красота, медленно поворачиваясь в лучах заходящего солнца, распахнув выбитые проемы окон в колокольнях ветрам и снегам, стоит, подняв колокольни, как руки, вверх, навстречу солнцу.
Алик опять принес ставридки холодного копчения, мелко нарезал, сложил на тарелочку, взял по случаю особого торжественного вечера у Клавдии Титовны кувшин и два бокала к нему. Он элегантно, как в приличном пивбаре, разлил пиво по двум бокалам богемского стекла и поднял тост за новую жизнь. Она только начинается, эта жизнь! Им ведь еще нет тридцати! Впереди у них горы и горы несвершенных дел! И вот сейчас, стоя, так сказать, на перепутье, пройдя через испытания, через огонь, воду и медные трубы, они оба могут спокойно и с чистой совестью сказать — они выдержали это испытание!
Он был великолепен, он был прекрасен в своих фантазиях на тему его и ее жизни. Он был целым социальным явлением говорунов, преобразователей и реформаторов на словах.
Она кивала и смотрела телевизор. Алик выговаривался, как обычно, после недели работы и молчания. После недели общения с Клавдией Титовной. Юля, как всегда, слушала его и смотрела телевизор, взятый напрокат. А на экране народные певцы и танцоры, участники художественной самодеятельности час с лишним пели и плясали одновременно. Они били ногами в пол, водили хороводы, водили по сцене человека, наряженного в шкуру медведя, прыгали, приседали, пробегали друг за другом из кулисы в кулису. Час с лишним, под фонограмму, записанную когда-то давным-давно. Потом, измочаленные, поклонились, сорвали шквал аплодисментов и опять на бис пели, плясали, таскали за цепи человека в шкуре. И опять кланялись, долго и с удовольствием.