Алик, как стайер с низкого старта, молча рванул в коридор и, по-видимому, успел то ли ухватить хозяйку за парик, то ли толкнул, потому что теперь она заорала неприлично, жутко, произошла какая-то возня, в которой был слышен шепот Алика:
— Я вас за «проститутку» сейчас знаете что… Знаете что!..
Вслед за этим хлопнула дверь хозяйки, и глухо из-за двух дверей донесся ее истерический торжествующий визг: — Люди! Помогите за-ради Христа! Люди! Убива-а-аю-ю-ют!
Юля встала со стула, подошла к окну, смотрела невидящими глазами, прикладывая к стеклу ладони, плакала, как маленькая девочка, совершенно беспомощно, потом сидела на кровати, пытаясь как-то собрать голенище сапога, бросила сапог, сидела смотрела на портрет Пастернака, приколотый кнопками к стене. Потом протянула руку, сорвала портрет, смяла и засунула в карман куртки.
На электричку одиннадцать ноль пять они опоздали. Они шли пешком к вокзалу, а навстречу им текла воскресная толпа. С детьми, в разноцветных одеждах. Выйдя на платформу, они увидели хвост уходящей электрички, и впервые Юля по-настоящему пожалела, что не обладает волшебной силой именно сейчас, как угодно, взглядом, каким-нибудь магическим движением руки, но только остановить, вернуть уходящий поезд. Она не представляла, о чем говорить и куда убить полтора часа времени до следующего поезда.
Они вошли в вокзальный буфет и стали за круглый стол. Он купил себе и ей два стакана кофе на молоке и беляши. Стали есть. Молча, не произнося ни слова, не глядя в глаза. Стояли вполуоборот друг к другу, разглядывали кофе, пассажиров, лежащих вповалку на изогнутых лавках. Смотрели на продавщицу, устало щелкавшую счетами, жевали беляши, запивали кофе.
Она первая прервала эту звенящую, чавкающую тишину. Она сказала, глядя в пустой стакан, на дне которого плавал недопитый грязно-коричневый кофе на молоке. Тихо и внятно сказала ему, что они расстаются. Алик не знал, что должен был ответить на это. Он пожал плечами и перевернул перстень на пальце. Печаткой внутрь. И стал разглядывать его со стороны ладони. Потом перевернул на тыльную сторону и опять смотрел на него. Потом наоборот. Стоять около столика надоело. Подходило время следующей электрички.
— Пошли, — коротко сказала Юля и, не дожидаясь, направилась к выходу.
Они вышли на перрон. Еще был в разгаре весенний день, но уже на западе сквозь дым и копоть проглядывался закат. Снег на платформе был изъеден солью. Местами из-под желтого, похожего по краям на рыбий жир снега выглядывал асфальт. Подали электричку. Раскрылись двери. Юля вошла в тамбур. Он стоял напротив, переминаясь с ноги на ногу. Она смотрела на него, как смотрят на покойника, когда уже поднесли крышку и сейчас закроют гроб, и он под визгливые скрипочки и томные вздохи альта опустится в яму колумбария. Люди входили в вагон, и Алик мешал им. Его отодвигали в сторону. Он опять становился на свое место, напротив двери… До отхода электрички оставалось несколько минут. Пассажиры уже не рисковали бежать вдоль состава и теперь шли по вагонам. И опять, как в пятницу вечером, в Райцентр, мужчины шли с кейсами, женщины с авоськами и сумками.
— Ну что ж… Прощай, — сказала Юля. Он кивнул. Скрипнули тормоза, что-то засвистело и заурчало внизу. Юля помедлила еще несколько секунд и добавила, может быть, слишком сухо, но с нежностью: — Алик.
В то же мгновение с визгом и скрежетом грохнула створками дверь. Закрылась. Сомкнулась. В створках не было стекол. Они опять смотрели друг на друга, теперь уже через выбитые стекла.
В семь часов вечера электричка сделала короткую остановку на станции Костюково. Юля вышла на платформу. Состав ушел быстро, с ревом огибая холм. Юля мельком глянула последнему вагону вслед, глубоко вдохнула чистый морозный воздух и посмотрела на небо. Далеко-далеко вверху летали птицы. Стоял прекрасный весенний вечер. День угасал. Вдали, на холме, стояла заброшенная церковь, старинное кладбище около нее, постройки, занесенные снегом. Внизу, у подножия холма, на пятачке расчищенного льда, копошились мальчишки. Дальше, завершая эту белую тишину и безмолвие, за церковью на холме, невдалеке от замерзшего озера, у подножия холма, виднелось маленькое Костюково. До следующей электрички было два часа. Юля спрыгнула с платформы, перешагнула пути и пошла напрямик, по целине, проваливая подтаявшую корку снега. Наст лопался весело, со звоном. Юля поднималась на холм, опустив голову, засунув руки в рукава куртки. Взрывался и звенел наст. Долго после каждого шага позвякивали в тишине маленькие колокольчики. Внизу и в стороне на озере трещали клюшки, кричали мальчишки. Юля медленно, шаг за шагом, поднималась вверх, останавливаясь и обводя взглядом красоту снегов, великолепие долины, раскинувшейся у ее ног. И тогда в эти секунды она слышала только одно. Она слышала, как громко, в набат, словно с высоты той заброшенной церкви, стучало и стучало, вздрагивало и колотилось в груди ее сердце.