— Вон он, вон он! Лови его, лови! — на всякий случай лениво кричит кто-то.
Толпа рассасывается. Скоро вокруг толстушки и милиционера не остается никого.
— В чем дело? — спрашивает, выставляя вперед ногу, милиционер. Сапог блестит, ослепляя все и вся вокруг.
Толстушка теряется.
— В чем дело, я спрашиваю вас, гражданка?! — повторяет милиционер. — Чего вы шумели громче всех машин и автобусов?! Я вас слышал даже на площади!
— Ну так я торговала, а он стал приставать… — говорит гражданка.
— Кто он?
— Ну этот… Глупой.
— Вот это уже интересный разговор! И как он приставал?
— Ну как — обыкновенно… Съел яблоко.
Милиционер убирает правый и выставляет левый сапог:
— Один?
— Что? — переспрашивает толстушка.
— Один яблок съел? Или несколько?
— Один.
— Будем составлять акт?
— Что?
— Акт будем составлять?
— Зачем? Шут с ним, с яблоком!
— Вы так считаете? Значит, шут с ним, да?
— Да… Все одно он не со зла… Он же от голода…
— Так это же факт грабежа! Какой там «не со зла», какой там «от голода»?! Вы что — смеетесь?! Он вас ограбил, а вы его обороняете!
— Кто его обороняет?! Я?!
— Ну а кто же?! Сейчас составим акт и арестуем ого! Посадим потом! Ну что — пошли?
— Куда? — пугается она. — Куда пошли?
— В отделение.
— Да вы что? Никуда не пойду — мне торговать надо!
— Не пойдете? — переспрашивает милиционер.
— Не-е-ет!
— Ладно… Почем яблочки? Попробовать можно?
— Пробуйте.
Милиционер съедает яблоко, прищурившись, смотрит на солнце, отражающееся в голенище сапога.
— Кисловатое чуток… А вообще ничего… Почем?
— Сорок копеек кучка. За рупь три.
— Дороговато… — Милиционер разворачивается на каблуках и уходит к выходу.
К полудню на городок опускается розовое марево. По улицам ходят лениво и медленно. Пыль и жара словно кокон окутали улицы и дома. Жизнь замерла и не дождется пяти часов, чтобы появиться из всех щелей и опять заявить о себе. Редко-редко, как будто перепугавшись чего-то, по улицам проносятся грузовики. И опять тишина… Не слышно ни собак, ни птиц. Ни вздоха не проронится…
Только в одном месте оживление. Как пульс у спящего человека… Здесь медленно и лениво происходит перемещение ног, рук, кружек и языков. Этим местом является пивная.
Около пивной стоят, лежат и сидят человек тридцать. Стойка возле киноафиши сломана, желающим на ней не уместиться. Поэтому рядом, под тутовником, на газетках и просто на траве, разложена таранка, расставлены кружки, ведется неспешная беседа. Здесь обсуждаются последние события в семье, в городке, районе, области и во всем мире.
Сюда и стремится Филипыч. Еще издали, метров за пятьсот, он начинает взвизгивать и кричать.
— Кэри-мэри-дэри-фэри! — приплясывает он. — Мужики-и-и! Э-э-эй! Я к ва-а-ам! Щ-щас вам все пока-жу-у-у!
Но никто не обращает на него внимания, кроме одного человека. На углу стойки, около киноафиши, пристроился Миша Землерой. Землерой — прозвище. Фамилии его не помнят. Киноафиша — белый лист бумаги, на котором от руки химическим карандашом написано: «Фантомас разбушевался».
Места под навесом не хватило Мише, и он стоит на солнцепеке. Лицо его расквашено после вчерашней потасовки. Широко расставив ноги, раскачиваясь на них, как при морской качке, он смотрит на бегущего Филипыча.
— Ну и пекло, — говорит Миша, внимательно рассматривая Филипыча. — Ну и жарит, — повторяет он, заглядывая в пустые кружки. — Гля, гля, гля, как чешет, — кивает он в сторону Филипыча. — Хо-о-о-очется пивка пососать! Одно слово что блажной, а пивка все одно хочется. Еще по одной… Или по две? — спрашивает Землерой соседа.
Тот, глядя куда-то далеко-далеко мимо неба и земли, кивает. Волосы падают ему на глаза, но он их не убирает. Миша вытягивает из его рук кружку и, ступая как по палубе корабля, идет к окошечку ларька.
— Варь, повтори, — опуская вниз голову, говорит он.
— Куда тебе повторять? — лениво отвечает Варя. — Под затычку набрался.
— Чш-ш-ш! — загребает кружки Миша и, развернувшись, отчаливает от прилавка, как от пирса.
— Слыш, Сереж, — толкает Миша друга в плечо. — Очнись, Сереж. Я — мамка твоя, молочка принесла. Слышь?