Слушая Козлова и глядя на его жену, присматриваясь к обивке и заграничным надписям внутри, Людмила Петровна впервые в жизни подумала, что за трагедии из жизни, где диктовал условия «мир чистогана», писатель-земляк, по-видимому, неплохо получал в рублях.
Приехали в Криницы. Несколько дворов на пригорке с заколоченными ставнями, ни души вокруг, ни звука и бесчисленное количество норок сусликов, словно проевших этот пригорок.
Вышли из большой белой машины. За полдень, внизу, метрах в двухстах, в камышах, ютился маленький прудок, на обрывистом берегу которого и ждал сюрприз. Козлов, отдавшись щемящему чувству былого, пошел прикладываться щеками к истлевшим торцам заброшенных домов, сын достал из багажника ведро, спустился пониже к почерневшему срубу знаменитого криницкого колодца, неоднократно отраженного писателем в драмах, набрал воды и залил ее в радиатор. Вскоре Козлов сам спустился к знаменитому колодцу, тем же ведром вытащил воды, налил всем в кружки и предложил испить этого чуда. Тут как бы случайно Людмила Петровна пригласила Козлова прогуляться к пруду, и когда вышли из зарослей камыша на берег — как раз открылся сюрприз! На берегу пруда был врыт в землю стол, свежеоструганные доски весело пахли, на столе была расставлена неискусная колхозная снедь, водка и граненые стаканы.
Все было готово. Обо всем договорился директор ДК с директором колхоза. Еще утром колхозники бросили сетку, и сейчас возле стола, врытого чуть в стороне, в камышах стояли два ведра зеркальных карпов. Кроме того, колхозники прирезали баранчика и, разделав тушку, ушли восвояси.
Мысль провести банкетик на родине Козлова, в заброшенных Криницах, принадлежала конечно же Людмиле Петровне Елкиной. Приглашены были избранные. В их число попали сподвижники Елкиной, артисты народного театра и директор. Среди них учитель географии Мирошник. Он ехал вместе со всеми в машине, молчал, поблескивал стеклами, зажатый в угол внушительной женой Козлова. Кроме Елкиной, Суровикина и директора в избранные попали еще завхоз ДК Нилыч; ведущий герой-любовник в прошлом, шофер Хохлов, а теперь на вторых ролях из-за пристрастия к зеленому змию.
Хохлов был неплохой мужик и тоже был «слабостью» Елкиной, но меньшей, чем Суровикин.
В Хохлове было все, чтобы его обожать и не принимать всерьез: широта, удаль, сильный голос, подвешенный язык и способность все время чуток поигрывать. Который год он в застольях умело исполнял роль тамады, и специально для этого банкетика с ним была проведена репетиция, расписан текст, заучены слабеющей памятью названия книжек Козлова и цитаты из произведений.
Хохлов молчал, подавленный ответственностью, пытаясь не растерять главного. Кроме того, если все пройдет «как надо» — директор обещал взять в сентябре на утиную охоту в дальние лиманы, куда было не так-то просто попасть.
Кроме того, из танцевального коллектива были приглашены две разведенные бабенки, солистки, недурные собой и проворные в приготовлениях снеди.
— На всякий случай, — сказал директор. — Чтобы природа глаз радовала.
Сам-то он на ладан дышал, нарадовавшись сполна к шестидесяти своим годкам.
Козлов с женой вышел на берег степного пруда, навстречу им в русских нарядах, в кокошниках, с хлебом-солью шагнули из камышей солистки и низко поклонились в пояс. Завхоз ДК Нилыч был тут же, наряженный в косоворотку и сапожки, заиграл на аккордеоне туш, а Хохлов с бубном в руках что-то процитировал из произведений писателя.
Козлова тут же, на месте, прошибла слеза. Он отламывал щепотку хлеба, макал ее в соль, поливая слезами. То же самое проделали его молодая жена в джинсах в чрезвычайную обтяжечку и сынок.
Сын почему-то обнюхал этот каравай, словно проверяя, не отравленный ли, метнул исподлобья взгляд на кокошники и отошел.
Сели за стол. Сын уместился между солистками, которых директор ошпаривал пронзительными взглядами. Они должны были подавать закуски, а не млеть возле вундеркинда.
Елкина села по правую руку от Козлова, смотрела вдаль, за большой пруд, туда, где садилось солнце, благоговела. Все случилось так, как она пожелала. Мирошник поблескивал очками, оглядывая присутствующих, Суровикин добродушно улыбался жене писателя, накладывая ей в тарелку салат и ожидая благоприятного момента, чтобы завести разговор о поэзии, чтобы и эти далекие от цивилизации места наконец огласились возвышенной речью о верлибре и Верхарне.