— О-о-о! Наша цыганка! — вдруг нагло засмеялся в лицо Елкиной вундеркинд. — Может, вам рассказать, как они ржали в гостинице после вашего спектакля?!
— Кирилл! Что ты несешь?
— Как они покатывались со смеху, вспоминая ваше «блистательное» исполнение! Сказать? Как они ржали над вами!..
— Прекрати! — завизжала вдруг страшно мать, пытаясь достать через стол и огреть сынка.
Но тот, по-видимому изучивший ухватки матери, резко вскочил и, отбежав от стола, закричал:
— Они ржали над вами, понимаете? Или нет? Они по полу катались от вас! Они вас обозвали дурой и синим чулком! — Сын ткнул пальцем в сторону Людмилы Петровны. — А вас, — он показал на Суровикина, — неошкуренным бревном, которое надо ошкурить и сделать телеграфным столбом.
Мать метнулась к магнитофону и нажала на клавишу. И над камышами загрохотала резкая синкопированная музыка. Она заглушила выкрики сына, и тот, что-то еще проорав с синим лицом, замолчал. Стоял, смотрел на них.
Козлов под грохот магнитофона о чем-то увлеченно разговаривал с Елкиной, солистки резали зелень и отвернулись. Баранчик шипел на вертеле, капая жиром в огонь. Нилыч таскал воду из колодца, собирался греть ее и мыть тарелки, Мирошник о чем-то беседовал с Хохловым, показывая на озимые. Все делали вид, что увлечены разговором, никто не обращал внимания на грубого, невоспитанного и нахального сынка-вундеркинда. А тут как раз сверху, с горы, с мычанием пошло стадо коров. Коровы спешили, их мучила жажда. Они, как и предупреждал Нилыч, пошли прямо через полянку. Пыль поднялась над столами, стали прикрывать газетками снедь, улыбались друг другу, смеялись от такой глупости: раскинулись, мол, на коровьем пляже.
Директор нервничал, покрикивал на бабенок и Нилыча; Нилыч кричал, что он предупреждал, вместе они расталкивали валящих валом коров, магнитофон ревел и трясся, изрыгая подобие музыки, и тут вдруг, словно в кошмарном сне, на полянку выскочил огромный черный бык. Он весело обвел всех яростным кровяным глазом и, по-детски легко и бодро взбрыкнув, погнался сначала за сыном-вундеркиндом, потом, бросив его красные одежды, рванул за директором, расталкивающим коров. По пути бык переворачивал все, что можно перевернуть, и гнался за всем, что убегало от него, впрочем, проделывал все беззлобно и беззаботно.
Все вскочили со своих мест, мужчины обороняли женщин, женщины с визгом полезли в камыши. Директор закрыл грудью вертел, схватил кочергу и, бледнея, что-то кричал спасающимся бегством бабенкам. Словом, переполоха бык натворил на славу и вскоре, подскочив к магнитофону, с такой силой и яростью поддел его острым рогом, что тот полетел, сверкая, на землю.
Наконец вбежал взмыленный пастух, огрел быка бичом раз, другой, бык подпрыгнул и пустился наутек, задрав хвост, всем своим видом показывая пастуху, что провел его — успел-таки набедокурить.
Магнитофон замолк; бледный, извиняющийся пастух поднял его и принес к столу. Опять сели за стол, пригласили пастуха, сначала корили, потом налили рюмку и забыли о нем.
Магнитофон, слава богу, был цел, работал и уже через несколько минут опять что-то играл, но тише.
Стали смеяться собственному испугу, вспоминали, подтрунивали друг над другом, подали баранчика, подняли тост, выпили, ели, хвалили, качая головами, Нилыча и бабенок в сбившихся набок русских кокошниках. Изредка из камышей к столу просовывалась коровья голова, оглядывала всех пристальным взглядом, и тут же пастух прикрикивал на нее, размахивая бичом. Стемнело.
— Ну, что?! — повис над столом Хохлов, продолжающий играть роль тамады. — Теперь после сытного ужина полезно растрястись! Танцуем, что ль?!
Стали танцевать, сначала под аккордеон, на котором играл Нилыч. Танцевали и вальс, и танго. Людмила Петровна сделала тур с Козловым. Суровикин с женой Козлова, Хохлов с бабенкой в кокошнике, директор со второй. Мирошник сидел и подслеповато оглядывал танцующих… Потом женщинам захотелось чего-нибудь повеселее. И опять затанцевали.
— Это Кирюшкина музыка-то, — прокричала поэтесса, но ее никто не услышал.
Дергались под «Кирюшкину музыку», топтались на месте, уже в полутьме, под «авангард», в пыли, на поляне среди камышей.
Пастух крепко выпил и широко улыбался, глядя на танцующих, изредка вставал и картинно грозил кнутом в сторону пруда, где в воде по самое черное брюхо стоял бык. Стоял и внимательно наблюдал за веселящимися, яростно сверкал кровяным глазом, рыл копытами ил, ревел, пуская в воду хлопья пены.
Наконец устали, опять сели за столы, опять говорили тосты, ели и вдруг… Вспомнили, что сына-то уже давно никто не видал. Уже была глубокая ночь. Где он?