Пошли искать. Аукали, кричали, мать стала бегать вдоль берега пруда, пастух стоял тут же, грозя кнутом быку. Искали сына долго. Наконец нашли. Он сидел возле колодца, заглядывал в него, и даже не оглянулся, когда подошли, когда стояли за спиной, облегченно вздыхая и переглядываясь… Сын смотрел в колодец на тусклые отражения звезд в бездонной его глубине, изредка произносил:
— О!
Из глубины земли, едва слышно, ему отзывалось эхо, звенело и колотилось о древние срубы. Бык мычал все реже и реже. Хриплый его рев стелился над водой, над степью, над заброшенными Криницами, машиной, большой и белой, похожей на птицу среди русских хатенок… Хриплый его рев вынимал душу…
Базар-вокзал
Хоронить отца не хотелось. Придется оставаться еще на три дня, а времени в обрез. Генка работал танцором в областном профессиональном казачьем хоре песни и пляски, солировал, «вел» репертуар и надолго отлучаться не мог. Тем более что готовилась новая программа, в которой он, что говорится, от звонка до звонка.
Генка сидел у постели отца, рассматривал свои новые белые заграничные туфли, подаренные примой ансамбля, с которой у него был роман, и вспоминал основные па из новой программы. Па вспоминались, но ведь их надо было где-то ежедневно репетировать, протанцовывать, а где? Не здесь же — у постели смертельно больного человека!
На стене, напротив кровати отца, Генка прикрепил свою первую в жизни афишку. Сольную афишку! Это была сводная программа, с которой он и прима ансамбля проехали этой весной по городам Сибири.
Генка с детства участвовал во всяких танцевальных мероприятиях Райцентра: школьных, заводских, городских. Потом учился в области в культпросвете, на хореографическом, и вот теперь, после армии, с небольшим, правда, простоем пошел в гору. Особенно после поездки с примой по Сибири. Впрочем, и талант сказывался. Талант «месить ногами», как говорил его сводный брат Сашка.
У Генки было гибкое, выразительное тело, но стройностью и подвижностью отличались ноги. Он никогда не стоял на месте, а как бы пританцовывал, словно жеребец. Это у них от отца. И у Сашки, и у Генки, да и у старшего брата.
Вечерело. Стояла июльская жара, окна были открыты настежь, отец лежал в нише, над которой был навешан разнообразный охотничий инвентарь. Отец, помимо своей активной творческой и административной деятельности, был заядлым охотником. Теперь он был неизлечимо болен, знал это, но держался молодцом, как сказал кто-то из бесчисленных скорбящих посетителей, друзей, соратников по художественной самодеятельности и знакомых из охотхозяйства. Рогов и там занимал какой-то ответственный пост.
Степан Рогов, отец Генки, был своего рода достопримечательностью Райцентра. Ему было шестьдесят девять лет, он трижды был женат, в последний раз на матери Генки, в предпоследний — на матери сводных братьев Сашки и Михаила Степановича.
Сашка был моложе Михаила Степановича лет на шесть, но был вечно Сашка, старший и самый уважаемый из сыновей Рогова всегда был Михаил Степанович. Так уж повелось. Михаил Степанович теперь уже какой-то значительный начальник на цементном. И это-то в тридцать восемь лет! Генка знал: ему прочили хорошую карьеру.
«Ну, вот и прекрасно! — подумал Генка. — Пусть он и хоронит». Генка смотрел на носки белых туфель и думал, что ни он, ни мать фактически так и не узнали, где была отцовская первая семья. А ведь она была… И дети были… Говаривал как-то сам. С улыбочкой, с горделивым оскалом, мол, погулял! Ну, теперь какие это дети! Лет небось под пятьдесят. А все-таки интересно — где они? Может быть, там, на Урале?
Отец в войну был известным танцовщиком в Свердловске и имел бронь. Причины, почему отец оставил и первую и вторую семьи, дома никогда не обсуждались. Генка лишь знал, что мать его тридцать лет назад была очень красива. И Степан Рогов не устоял в очередной, третий раз.
Теперь двое сыновей, Сашка и Михаил Степанович, сидели в летней беседке во дворе, пили чай с сушками, разговаривали с Генкиной матерью. Мать была почти одного возраста с Михаилом Степановичем и его женой и поговорить им было о чем. Кроме того, в беседке сидел сводный племянник Генки (так, что ли, его назвать?), сын Михаила Степановича. Все были в сборе. Сидели, говорили о том о сем. Ждали.
Окна в дом были открыты, и из сумерек доносились частые всплески трескучего, крикливого Сашкиного голосишки. Он, получается, был средний брат. Но именно он и был, как в сказке сказывается, дурак.