— Буба! Сейчас я тебе дам! Молчи!
Ах, отец, отец, не знаешь ты ответа на этот вопрос. Ты сам на него не ответил. Генка вспомнил, как в детстве однажды на неудачной охоте их с отцом отрезал в степи дождь и они сидели несколько суток в «козле», посреди стерни. То были очень трудные для Генки дни. Но на всю жизнь почему-то запомнилось, как отец ключом открывал банки тушенки и ел одну за другой, сам. И только после кидал, не оборачиваясь, на заднее сиденье одиннадцатилетнему сыну ключ, говорил тихо:
— Жри.
И это «жри» впечаталось где-то там в мозгу… И не выковырять его оттуда никогда. Как, впрочем, и то, когда он открывал банку и та скользила из рук, вся в солидоле, а он там, впереди, «жрал», не думая о том, что происходило сзади, не догадываясь, что не под силу окоченевшими от холодрыги пальцами пятый день в продуваемом насквозь «козле» в одиннадцать лет открыть банку тушенки.
Почему вспомнилось это? И вот зачем он теперь ходит по этой комнате вдоль этой постели туда-сюда? Разве теперь важно, что было столько лет назад?! Все равно. Вот Ванек не идет, и это обидно. Уходит последняя ночь, когда… Когда он будет хоть миг самим собой — Роговым Геннадием Степановичем! А потом пусть опять область, ансамбль, где нет друзей, где есть только одно: победить. А на кой черт побеждать? И дальше — что? Победителей не судят? Ну, вот он лежит, победитель. Вот он хрипит, колготится — кто будет стрелять из его ружей и приманивать его манками?.. Вот он, за неделю ни разу не упомянувший о матери и по двадцать раз за день вопрошающий с испугом и болью:
— Собаку кормили?! Бубу?!
Он даже не подумал, куда теперь матери деваться. Ей пятьдесят, а она потянет на все семьдесят! И ведь ее Генка не может взять с собой в однокомнатную квартирку. Вот он, победитель в масштабе Райцентра!
Когда они с Ваньком отмечали Генкин приезд (с Ваньком, у которого словарный запас, как и десять лет назад: «ляля-тополя», «тусовка», «базар-вокзал»), под утро, вдоволь насмеявшись, Генка показал им троим свою сольную программу. Он разошелся под восхищенными взглядами девочек, которые балдели от него… Он прыгал на песчаной косе Медведицы, сигал, скакал, изгибался всем телом, жгучим, смуглым телом… Импровизируя просто так, чувствовал, что получается… Он всегда знал, когда получалось. В самый разгар танца его вдруг ударило: отец там лежит, у него последняя степень рака, а он здесь прыгает, мелькнула мысль и пропала, он продолжал «месить ногами» дальше, с еще больше радостью и задором. И только сейчас понял: а ведь тогда, неделю назад, на косе он радовался, что отец умирает. Непроизвольно, но радовался.
Генка опять посчитал шаги. Если приоткрыть дверь в соседнюю комнату — хватало. Может быть, теперь, в последний раз, показать отцу, на что его сын способен? Может, сейчас, «уходя», как сказал местный поэт (который, как показалось Генке, отирался возле отца в поисках толчка для творческого вдохновения), отец обрадуется за него? Ни разу не было этого. Неужели и теперь ему будет все равно? Ведь теперь Генка не мальчик с нескладными руками и ногами, который танцевал у него польку в общем канкане, в ДК «Цементник». Не мальчик он, которого отец мог распекать до слез просто так, ради того, чтобы потом говорили: Рогов настолько принципиален и требователен, что и сына родного не щадит! А потом был против, чтобы Генка поступал в культпросвет, считая, что у него маловато таланта… И говорил ему об этом при всех, где угодно! Смотрите, мол, какой я откровенный, у меня не залежится! Может быть, теперь он наконец увидит Генку, а не проскрипит «ничего», знаменитое на весь ДК «ничего», которое как ушат ледяной воды. И не будет искать щелочки, чтобы потом пропихнуть в нее сомнение, а потом себе в удовольствие и другим на потеху начнет раскачивать до тех пор, пока не рухнет все, что было с таким трудом создано?.. Ах, эта отцовская тупая, неуемная ревность к талантам и успехам сына. Ревность! Теперь-то Генка понимал, почему он не отпускал его тогда на конкурс, на котором Генка занял первое место и получил диплом. Теперь было понятно, что тогда не хватило отцу широты понять сына, поддержать. Теперь… А тогда? Тогда, с каждым разом узнавания остекленевшей души отца, Генка пугался этой души, шарахался от нее к матери, но мать любила отца и была полностью подавлена им и редко-редко пыталась противиться ему. Но, шарахаясь, может быть, и Генка ожесточился… И в конце концов стал Геннадием Роговым, которому руки не подавали многие в ансамбле! Ведь и на сожительство с ней надо было решиться. Изображать для всех пылающую страсть пришлось, и невозможность унять ее, и поверить наконец самому в то, что «безумно влюблен, безумно!». Генка знал: она вот-вот закончит выступать и станет художественным руководителем ансамбля. Да, станет! И если дело так дальше пойдет — открываются перспективы. Может быть, и жить с ней официально начать! Вот только детишек хочется. Как же без детишек-то…