— Сашка? — встрепенулся отец. — Какой Сашка?
— Сын твой, Сашка! Есть у тебя такой!
Отец смотрел на Генку, «плавая» по нему взглядом. Генка утром поднимал отца и чуть не охнул — таким он был легким! И это-то с его фигурой! Значит, и кости легчали от этой страшной болезни.
— Сашку… — бормотал отец. — Позови Сашку…
Генка вышел на крыльцо, спустился вниз, подошел к беседке. Прервал толковище, грубо, на правах хозяина:
— Пожевать есть?
— Ага! — суетливо стала пододвигать еду мать.
Генка ел молча. Потом поднял взгляд на Сашку. Тот сидел, как будто что-то проглотил, весь внимание. Слушал Марусю.
— Тебя зовет, — сказал Генка, прожевывая.
— Что ты говоришь? Может, сходить? — спросил Сашка у Михаила Степановича. — А?
Тот не ответил. Маруся замолкла, выдерживая паузу. Сашка развязно встал, пошел расхлябанной походочкой от беседки, словно пританцовывая. Оглянулся.
— Слышь, танцор… У тебя закурить нет?
Генка не ответил.
— Он не курит, — ответила за него мать.
— А тебе что — сказать трудно? — Сашка стоял, смотрел на Генку. Тот ел. Потом поднял глаза на Сашку.
— Иди, иди… — не оборачиваясь, придавил голосом Михаил Степанович. — Иди, если зовет.
— Ну ла-а-адно мне… Руководители тут… — осклабился Сашка. — «Иди, иди»! А ему что — сказать трудно? Брательнику?
Пошел, насвистывая, поднялся на крыльцо, опять повернулся, крикнул:
— Обувку снимать?
— Не надо, — сказала мать. — Так идите.
— А у меня, снимай не снимай… — оборвал на полуслове Сашка и вошел в дом, посвистывая.
Опять завыла Буба. Услышала голоса и просилась на волю. Бегала она, обыкновенно, по улице час не переставая. Потом, высунув язык, возвращалась назад и лакала воду, хакая, дрожа всем телом от удовольствия. И только потом разыскивала хозяина, клала на колени морду, узкую как веретено. Смотрела в глаза.
Теперь в дом ее не пускали, и она в сумерках, как сфинкс, каждый вечер лежала перед крыльцом. Не двигалась, слушала.
Генка отметил, что Буба, как никто, чувствовала надвигающиеся перемены.
Мать встала и пошла выпустить ее.
Генка смотрел на руки Михаила Степановича. Руки были отцовские, как две капли воды. Но с трудовыми мозолями, без выхоленности. Руки рабочего человека. И весь Михаил Степанович, и Маруся его, и сын внушали уважение и несли с собой спокойствие. И все-таки это были руки отца. Такими они запомнились в детстве, на охоте, ночью, когда они при свете фонарей освежевывали какого-нибудь очередного зайца. Лица видно не было, только тушка и нож.
Заяц готовился очень быстро для жаркого. Вспоминалась и сама охота. Гон по степи на «козле». Тогда еще не было «Нивы». Был «козел» с движком от двадцать первой «Волги». Вдвоем с отцом и еще дружок его Палыч (ханыга и делец, живущий за счет того, чтобы побольше содрать со степи) гонялись ночью за зайцами по примерзшей осенней степи. Ставили на передок две мощные фары и в «четыре глаза» неслись через балки и терновники напрямик по целине. Заяц попадал в поток света и бежал, бежал вперед по нему, не имея возможности повернуть в сторону. Рано или поздно он останавливался, поднимался на задних лапах и смотрел — что же это за чудовище: урчит, ползет, светит, но не греет. Генка ясно помнил, как стояли среди голой степи те зайцы, похожие на застигнутых врасплох людей. Здесь наступал «самый смак», как говорил Палыч. Обыкновенно он сидел за рулем и подкатывал осторожно «козла» к зайцу. Отец свешивался на подножке и метров с семидесяти бил. В упор. Стрелки они оба с Палычем были отменные, били с первого выстрела. И вот что не забывалось, так это то, как зайцы подскакивали вверх. Генка никогда не понимал: почему они так свечой с каким-то пронзительным криком взлетали вверх?! Может быть, оттого, что дробь, разбивающая мозг, ранила какие-то центры и в мгновение ока происходило механическое сокращение мышц задних лап? Улетали те зайчики из светового потока вверх, в темноту, возвращаясь оттуда охотничьими трофеями. И Генка бежал после выстрела, опережая отца, Палыча. Редко, но бывало, когда животное еще находилось в агонии, дышало, глядя потухающим глазом сквозь окровавленное месиво морды, поскуливая от ужаса. И вот тот скулеж, тот крик о помощи отчего-то вспомнился Генке, когда он мельком глянул на руки Михаила Степановича.
Пришла мать. Буба металась как оглашенная вокруг беседки, где-то между кустов, пролетая в темноте по известным только ей тропам, потом подскочила к воротам и застыла. Ворота были низенькими, метра полтора высотой. Буба через калитку не ходила. Ей доставляло удовольствие перепрыгивать через ворота, что она теперь и сделала. Только рванули землю когти и мелькнула тень над воротами. Мать села возле Генки, и тот легко положил на ее руку свою, сжал. И мать благодарно ответила. Многое это значило для нее. Не часто сын решался на подобные жесты, да еще на людях. Маруся все это тут же заметила и встала: