— Пойдем, пожалуй…
Встал и Михаил Степанович.
— Да, пора, пора. Завтра Славика пришлем. Узнать, как и что, с утра.
Все потянулись гуськом к воротам. Генка встал тоже. Тут выяснилось, что Маруся оставила в доме сумочку. Генка пошел за сумочкой. Как только вошел в сени, сразу же услышал разговор, остановился, замер.
— Я даже не клеил ее ни разу, Саша.
— Да что ты пристал ко мне, что?
— Новая она. Я даже не попользовался ей.
— Попользовался, не попользовался… Что ты как этот!
— Жалко лодку — сгниет! Будет на гвозде висеть!
— Пусть висит. Здесь моего ничего нет. Здесь все вон — танцора!
— А лодку тебе!
— Да подавись ты этой лодкой!
— Саша, Саша, не надо…
— Не надо? Не надо?
— Саша, возьми «Каму»!
— Чо?
— «Каму» возьми. Огород поливать будешь. Хорошая «Кама», не греется!
— Угомонись ты… У меня огорода нет. Я не помню, где ночевал сегодня! «Кама»!
— А ружье курковое хочешь? А? Возьми курковое!
— Угомонись, я сказал! Сейчас нарвешься, батя!
— Не уходи, не уходи, Саша! Возьми! Триста рублей здесь! Купишь чего!
— У меня все есть — спасибо! Да не пихай ты червонцы эти! Убери!
— Прошу — возьми! Никто не узнает, что дал…
— Ты что думаешь: Сашка не берет, потому что боится, да? Боится, да? Танцора твоего боится, да?
— Возьми! У тебя же долги, я знаю! Возьми! Я тебя обидел!
— Что ты сказал?
Наступило недолгое молчание. Сашка повторил:
— Что ты сказал?
— Обидел я тебя.
— Когда?
— Обидел… Возьми, Саша.
— Чем ты меня обидел?
— На, купишь чего себе. Костюм купишь.
— Обидел он… Ты скажи лучше — кого ты не обидел, а? Ты скажи — кто, кто?.. Хоть один человек, хоть одна душа, кроме твоей суки… Пожалеет… А?
— Не надо, Саша! Так не надо!
— Не надо?! — завизжал Сашка почти на женских верхах. — А как надо?! Как?!
Генка стоял на пороге, словно громом пораженный, умоляя, чтобы хоть кто-то услышал во дворе и вошел, чтобы все это прекратилось. Отца было жалко, но сил войти в комнату не было.
— Эха-ха-ха, сына… — заплакал отец.
— Не называй меня так!
— Сына…
— Не называй… сказал!.. — взвизгнул опять по-индюшачьи Сашка.
Отец плакал, наступило тяжелое молчание. Генка хотел было уже сделать в комнату шаг, как тут дверь из спальни распахнулась, свет ударил в противоположную стену прихожей и со света, как ослепший заяц, с круглыми глазами выскочил Сашка. Стал шарить по карманам в поисках сигарет. Потом не то пошел, не то побежал назад, тихо прикрыл дверь и зашептал. От этого шепота мурашки побежали по спине у Генки.
— А за мать перед богом ответишь!
И еще тише, едва различимо:
— Перед ним, перед ним, понял?! Тебе уже ждать немного тут осталось — потерпи! Все ему расскажешь! Обидел он меня! Куда отворачиваешься? Слушай! Никто тебе не скажет! А Сашка скажет! Все скажет! Да! Скажет! Потому что ты не его, Сашку, обидел, не-е-ет! Потому что ты не видел, как умирала мать! Да! Как она умирала! А я видел! Я все видел! Я по-о-омню! И вот на прощание, на дорожку, на посошок, скажу тебе: нет, не меня, ты себя обидел!
Генка дернул ручку двери и вошел в яркую, залитую светом комнату. Невольно зажмурился. Стоял, привыкая. Сашка крутанулся на месте, что-то невразумительное хмыкнул, словно сам над собой изгиляясь, спросил невпопад, не зная, что спросить:
— А у столичного танцора сигареток нет? — И сразу же вспомнил, стукнул себя по лбу рукой, в которой оказались деньги: — А-а-а! Забыл!
И в следующую секунду, увидев в своей руке деньги, вдруг засмеялся, заклекотал своим отвратительным смехом, как индюк:
— На! — кинул деньги в сторону Генки. — Твои! Кровные! Как раз на поминки! Танцор!
Потом вертанулся и выскочил из комнаты. Генка стоял еще несколько мгновений и только потом увидел, что отец задыхается, что ему плохо.
— Гена.
— Что?
— Гена… Ты здесь?
— Вот я. Стою возле тебя.
— Не вижу, Гена, Гена!
— Что?
— Позови маму… Умираю.