А я все ждала Вас. Прошла в глубину фойе, стала перед застекленными дверями и ждала. Я знала, что Вы обязательно появитесь. И Вы появились. Уже не в темных очках и клетчатой кепочке, а свежий, бодрый, поглядывающий по сторонам, с волосами, словно прилизанными большим шершавым языком. Я стояла так близко от Вас, что даже впервые увидела на голове едва заметные залысинки. И знаете, с содроганием в ту же самую секунду подумала, что и они Вам идут! Вам все идет! Все! Наверно, таким и должен быть гениальный актер. С его лицом можно что угодно делать. Как, впрочем, и с ним самим. Вот, к примеру, одежда. Сколько я ни видела на Вас кепочек, шарфиков, пиджачков… И все Вам идет. И Ваше кожаное зеленое пальто, в котором Вы ходите осенью и весной, идет. И ковбойская шляпа со значками идет. И маленькая шляпка с пером в комплекте с шортами и сапогами со шпорами идет! Это из телепередачи, где Вы были испанским грандом. И даже когда в этой смешной комедии Вы блестяще играли острохарактерную роль и проезжали перед агентами иностранной разведки в платье с рюшами, на детском велосипедике — Вы были неповторимы! Пишу бестолково, но Вы поняли, о чем я… Переписывать, к сожалению, уже нет времени.
Я о том, как стояла вчера за стеклом, а Вы в бархатном пиджаке возвышались над всеми горою и говорили с какими-то приглашенными пожилыми стариком и старухой. Какой Вы все-таки! Высокий, статный, седеющие волосы ниспадали Вам на высокий, белый, как мрамор, лоб, на глаза. И Вы изящно, растопырив средний и безымянный пальцы, отбрасывали их назад. И они обрушивались сверкающей гривой на затылок. Снопом искр низвергались на затылок! Вы склонялись, сгибались над руками старухи и целовали ей пальцы. Как это было красиво, Владлен Никитич. Вы что-то говорили им, и я могла только догадываться что. Я опять стояла за стеклом, как много-много раз раньше, и опять ловила по губам каждое Ваше слово. Вы что-то говорили о сотом спектакле, о том, что это уже не премьера, а может, я ошиблась, и Вы говорили совсем другое. Я же стояла за стеклом… Ах, Владлен Никитич, Владлен Никитич! Я больше не увижу Вас. Я уезжаю. Жунжыгдэ — это за полярным кругом. Я всех спрашиваю: есть ли там телевизор? Никто не знает. Наверно, есть. Ну, радио уж точно, радио сейчас есть везде. Там хорошо платят. Куплю транзистор, буду слушать Вас. См. на часы. Прошло еще пять минут.
Как оно чертовски летит, это время! До такси осталось тридцать пять минут. Нинки нет. Она ушла вниз, к нашим мужчинам. С просьбой стащить вниз вещи, на вахту. Оказывается, у меня столько книг, столько книг! Ужас! Мы эти книги паковали-паковали. Сначала с Ариком, потом с Нинкой перевязывали, чтобы получилось меньше мест. Не получилось. Девять мест, и хоть ты тресни! И вот уже приехал с вокзала Арик, привез билет. Все. Мысленно прощаюсь с Вами. Четверо суток на поезде, потом на пароходе двое. Ну, шут с ним, с этим бытом! Не хочу ни о чем думать, кроме Вас. Потому что думать о Вас для меня значит писать Вам, говорить с Вами, советоваться, ругать, корить. Все. В последний раз я стояла вчера перед чертой в арке. И не переступила. Нет, не переступила. Победила себя. Потому что никогда не прощу себе, что я тогда натворила с Вашей женой, как я на нее посмотрела! Она все поняла! Она так испуганно глянула и заспешила в театр, наверно, подумала, что с Вами что-нибудь случилось. Мне до сих пор стыдно вспоминать, но я еще раз хочу попросить у нее прощения, потому что прощения этому нет.