Нинку так и затрясло! Это было стихотворение К. Бальмонта. Тогда-то я упустила название, а потом утром помчалась в библиотеку и нашла… Стихотворение называется «Белый лебедь».
Как Вы тогда читали! Для меня это был самый настоящий праздник. Вы, буквально сказать, вступились за меня перед Нинкиной язвительностью. Вы так читали эти стихи, что она открыла рот и смотрела от злости в пол.
После мы долго-долго ехали, молчали. По транзистору уже передавали последние известия, Нинка молчала. Мне было так интересно услышать, что она скажет… Вдруг она поворачивает голову и говорит: «А чего это он подвывал, как голодная собака ночью?» Я так посмотрела на нее и говорю: «Это не он подвывал, а транзистор лежит на моторе, генератор возбуждает электромагнитные волны, и они создают помехи. В катушке транзистора. Надо знать физику. А если не веришь, то пожалуйста!» Пошла, попросила шофера убрать транзистор с мотора, и Нинка замолчала. Вот тогда-то я и запретила ей говорить о Вас. Но это все было давно, почти год назад, зимой. А вчера, напоследок, она опять завела разговор о Вас, специально в присутствии Арика, зная, какая у него горячая кровь. И опять он, глупый, бегал и кричал, что пойдет и «зарэжэт» Вас. Но я ему «зарэжу»! Он боится меня… Я пошутила. Никуда он не пойдет. Да и ножа у него нет. Одна логарифмическая линейка. И та старая.
Ваш портрет я уже упаковала. Он огромный, почти во весь рост. Сто двадцать на восемьдесят. Распакую его там, где придется жить. Наверно, жить буду в каком-нибудь деревянном домике с палисадником и маленьким огородом. Сельская учительница… Завуч. Гроза двоечников и разгильдяев. Но в душе поклонница Вашего таланта и заложница т-ра до конца своих дней. Я уже все придумала и открою свою маленькую тайну. Я открою в школе театральный кружок, и мы разыграем весь репертуар, который идет в Вашем т-ре, весь репертуар, где играете Вы. Конечно, Вы уже догадались, что я буду сама играть в «Стойком»! Я вижу, что Вы догадались, кого я буду там играть. Конечно же ее, ничего не понимающую, сидящую в темноте, обмахивающуюся веером и совсем не смотрящую на Вас, в конце сп-ля, в третьем акте… И мы опять будем вместе. Вы будете играть здесь, а я там. И я буду знать, что на мои слова там, в Жунжыгдэ, Вы здесь отвечаете своими словами и клянетесь, клянетесь мне в любви… А я ничего не слышу. И не понимаю. Просто-напросто смотрю в зал, поверх голов. И… зеваю. Осталось десять минут… Скорее, скорее, надо спешить! Но куда спешить? Куда? Запуталось, я Вам скажу, все чертовски! Так! Не раскисать! Не раскисать! Сейчас встану из-за своего ящичка, поставлю его на пол, сделаю несколько глубоких вдохов — и с новыми силами. Еще осталось целых десять последних минут.
Помогло. Я Вам скажу — отличное средство! Встать, походить и поделать глубокие вдохи. Арик меня научил. Легче становится. Почему-то сейчас вспомнила, как Вы вчера кланялись в правую ложу. И совсем даже не тем старичкам, которых пригласили, а другим… Другой… Меня охватывает сумасшедшая ярость! Да, да, конечно, я не люблю всех женщин, которые возле Вас. Но что мне поделать с собой, Владлен Никитич?! Не получается у меня. Тем более что я совершенно случайно выследила эту Вашу нафуфыренную девицу. Извините меня, но и об этом я напишу здесь. Знайте. Хотя, может быть, и наверняка Вы все знаете, и Америк я Вам не открою… Помните, прошлой зимой, Вы вышли из служебного с ней под руку… Она была в меховом манто с ярким платком на голове. Я стояла в арке. И когда Вы подошли вплотную, увидели меня, то чуть не вскрикнули и шарахнулись в сторону. Туфлята у Вас были на тонкой подошве, Вы поскользнулись и едва-едва не грохнулись в снег. Но она Вас вовремя подхватила. Это созданьице — крепенькое. И она цепко держит Вас. У нее хватательный рефлекс — один из главных рефлексов. Он у нее один из главных, которые передаются еще в грудном возрасте, по наследству. И вот представьте, что я встречаю ее в переходе возле центрального универмага. Она куда-то очень спешит. Конечно же меня не узнает, и я преспокойно иду за ней. Думаю, дай я посмотрю, что же это за человек? Я должна была узнать. И понять! Хоть что-то в этой непростой жизни! Хоть что-то! Ах, Владлен Никитич, Владлен Никитич! Если б Вы видели, как она щупала и лапала все вещи подряд, с каким благоговением ласкала дорогие вещи! Как перенюхала все на свете духи, как она становилась в каждую очередь и лезла в каждую толпу, где только она намечалась… Боже! Перед кем Вы склоняете Вашу прекрасную, умную, седеющую голову?! Перед этим примитивом? Это же именно то самое «шершавое животное», о котором говорил товарищ Чехов. О котором он, Чехов, закричал в голос: «Во всяком случае она не человек!» И этот «не человек» выходит с Вами из театра, с цветами, которые дарят такие дуры, как я. Извините… И этот «не человек» наложил свою маленькую лапку на все, что вокруг Вас, что принадлежит Вам, Вашему таланту. И цепко держит все и вся своей бархатистой лапкой с коготками под маникюром. А Вы… Ах, Владлен Никитич, Владлен Никитич! Вы даете ей деньги, и она их тратит на себя… Не отказывайтесь. Надо однажды увидеть, как она у десяток разглаживает морщинки, у двадцатипяток отгибает уголки, как она пятерки без конца перекладывает из одного отделения кошелька в другое. По нескольку раз! Надо видеть, как она отправляет эти самые старые пятерки первыми на заклание, в кассу, как она берет чек, минут сорок проверяет сохранность духов, изматывая продавщицу чертовски, и наконец покупает. Ведь для нее все это ритуал, для нее это обряд!