Ни в чем я Вас не обвиняю, Владлен Никитич, да и кто я такая, чтобы Вас обвинять. Тем более — ее. И как можно обвинять собаку, что она преданно смотрит в глаза и лижет тебя в нос. Примитив, он и есть примитив. И прекрасно! И на здоровье! Но… Начинаешь задумываться: а что же Вам тогда дороже в жизни? Она? Та, для которой эти десятки и пятерки ласкают слух с такой же силой и пронзительностью, с какой звучит для меня Ваш голос, произносящий в промерзлом автобусе по транзистору: «Лебедь чистый, лебедь белый»?.. Они, эти десятки, потрясают ее воображение так же, как Вы потрясаете меня в конце третьей картины, умирая, но читая, читая стихи. О неразделенной любви. И для меня свят тот момент, когда зазвучит Ваш голос. А для нее свят момент, когда зашелестит над кассой четвертак. И упадет в тарелочку. Простите меня. Может быть, я совершенно не права, но мне так показалось. Бог с ней. И они тоже есть. И они живут. В такой многообразной жизни всему есть место. И жукам, и птичкам… И ей найдется место.
Сегодня пошла в камеру хранения получать свои вещи, а кастелянша говорит: «Тут у вас еще одно место есть». И выносит ящик… А в нем неотправленные письма. Для Вас письма. И я вспомнила. Помните, я просила Вас подать мне знак со сцены на поклонах, умоляла Вас, но Вы проигнорировали меня. И я обиделась. Писала письма — и не отсылала. Складывала. Знаете, я взяла этот ящик, принесла, поставила на пол, Нинка сидит, перевязывает книги, смотрит на меня и смеется. А рядом на полу лежит Ваш портрет. Я беру его и начинаю заворачивать. Нинка смеется все больше и больше. В голос. Потому что рядом, на полу, лежит тот самый пакет, который она принесла вчера и бросила. Я смотрю то на ящик, то на пакет, то на портрет. А Нинка просто заходится от смеха. Да и я, честно говоря, тоже стала посмеиваться. Чуть-чуть. А про себя почему-то вспоминаю те стихи, что Вы читали:
Почему же, Владлен Никитич, когда поступаешь в жизни так, как подсказывает твое сердце, если идешь туда, куда оно ведет ноги твои, — ты смешной человек и тебя обязательно надо показывать психиатру. А если живешь с расчетом и не спеша, как Арик, как Нинка, как весь наш матфакультет, высчитывая на логарифмической линейке и закладывая программы в ЭВМ, приглядываясь и прислушиваясь, что подсказывают числа, — хвала тебе и честь?! Но почему? См. на часы и хочется кричать. В голос. Не видеть Вас больше, не сидеть в партере, не прогуливаться по фойе, не стоять перед Вашей фотографией, не покупать программку с Вашей фамилией и конфетой «Белочка» в придачу. Не дарить Вам цветов зимой, не покупать их больше на рынке за час до сп-ля и не везти через весь город, закутывая в газеты… И эта вечная проблема с билетами, и этот ненавистный администратор, который при виде меня начинает мелко повизгивать и подрагивать от ненависти… И не сказать Вам ни слова правды. За два длинных года. А сколько, сколько я могла бы Вам поведать! И о себе, и о Вас. С глазу на глаз. Я сказала бы Вам, что мы рождены в разных знаках по гороскопу, но в асценденте под одними и теми же планетами. А это бывает один раз на всю тысячу лет. Все это знаю, и представьте, математик, а поверила… А Вы и не знаете и не поверите уже. Мало того что Вы рождены на десятый знак от моего дня рождения, но еще этот асцендент. Не смейтесь, не надо… Просто я убеждена, что мы рождены друг для друга. Но через пять минут я уезжаю. Навсегда. И мы не увидим больше друг друга… Вот я наконец и стала тем, о чем мечтала, — педагогом. Закончила именно тот вуз, который хотела закончить. Я люблю свою профессию, люблю детей, я даже до поступления работала целый год в детском саду, чтобы проверить себя, как я отношусь к детям. Хорошо отношусь. Все прекрасно! И вот теперь я поеду в глубинку, как говорится, потому что хотела и мечтала: поработать далеко-далеко, понять по-настоящему профессию учителя.