Я плачу опять, Владлен Никитич. Как последняя на земле корова. Помните? У древних греков есть легенда о корове. И назвали они ее Ио. И гнал ее слепень страшный по всей земле. Жалил. Так вот и я. Уже не зачеркиваю, хотя, честное слово, вижу, что все это высокопарщина и бред и… И вся эта плаксивость, вся сердцещипательность и сентиментальность девицы двадцати трех лет. Двадцать четыре мне будет скоро. Осенью. И как бы все это ни было жестоко, но в этом письме я назову все вещи своими именами. Зачем? Да чтобы знали! И может быть, Вам все это поможет не витать там где-то, в облаках, а спуститься и посмотреть в зал: кто и какими глазами на Вас смотрит. Когда Вас обсыпают черными лепестками роз. Из полиэтиленого мешочка. Так вот: мне двадцать три, и никому я не нужна, потому что я не нужна Вам. А жизнь, может быть, на целую треть прошла. А может быть, наполовину прошла… И вечно я была какой-то хорошисткой. Смышленым ребенком, отличницей в классе, а потом отличницей-студенткой матфака, а потом ленинской стипендианткой. И даже донором. Ах, как все хорошо! Впереди любимая работа. И здесь меня любили, и родители во мне души не чаяли, и провожать меня сегодня будут под песни и гитары… И обязательно что-нибудь придумают. А потом в Жунжыгдэ станут уважать и ценить и… И так хочется от всего этого зарыться, спрятаться, чтобы никто никогда не нашел. Нет, никакая я не пессимистка, а может быть, и, скорее всего, наоборот. Но просто я чувствую, как меня потихоньку уходит. Меня становится меньше. И это чувство не объяснить словами. Вот была я до этого письма одна, а потом написала его — и что-то ушло. ЧТО-ТО! И стало меня на самую чуть-чуточку меньше. И вот я… таю. Может быть, меня и назвали именно поэтому: Тая. Ведь это мое имя: Тая. Я родилась, росла, росла, а потом, когда выросла окончательно, сразу же начала таять.
Так что будем откровенны, милый мой Владлен Никитич… Посмотрим реальности в глаза. Спустимся в зал… Из полутьмы, где Вы читаете свой монолог, которому уже лет двести, не меньше. А Вы его читаете, шурша одеждами и отбрасывая волосы красивым движением головы назад… Будем откровенны… Иначе для чего я возрождаю второй год подряд безвозвратно ушедший эпистолярный жанр? Слушайте сюда. И смотрите мне в глаза…
Кто я? Сыриха? Старая дева? Дура? Наивная и неправильно воспитанная моими прекрасными и несовременными родителями, которые где-то на Украине день и ночь копаются в своем маленьком уютном садике и шлют мне посылочки с яблоками, грушами, настолько наивные, что даже не предполагают, что я их почти не ем, а едят их все, кому не лень. И все общежитие сначала разживляется фруктами с Украины, а потом ящичками с Украины, потому что у нас в этой комнате все из этих ящичков. И пишу я, сидя на одном, а второй положив на колени. Но я им ничего не посылаю. Не потому что я плохая дочь, а потому что появились Вы и я… Так уж устроена я, что Вы — и больше нет никого. Этой зимой в растерянности приезжал отец. Пожил, потолкался, так ничего не понял и уехал… Черт возьми, зачем же я все это Вам пишу?! Когда кончилось время и надо сказать Вам самое главное? Неужели, неужели Нинка права? Скажите — она права?
Все это она вчера выкрикнула мне в лицо. Сказала, что Вы не читали ни одного моего письма за все эти два года. Может быть, сначала одно-два из любопытства, в буфете, за чашкой кофе, между разговором с товарищем о последнем футбольном матче… А потом… Короче, Нинка была специально в т-ре и сказала, что мои письма валяются на каждом углу, в каждой урне т-ра… И читают их все, кому не лень. А вахтерше приказано Вами собирать их все вместе и выбрасывать оптом… В урну, возле т-ра. Прямо возле арки, возле моей заветной черты. Там и взяла моя Нинка все мои письма за последние полгода. Вместе с поздравительной «С Новым годом!». А эту поздравительную я писала с двадцать седьмого по тридцатое. Три черновика, потом нашла импортную поздравительную и тремя фломастерами писала Вам, писала… А Вы даже и не приоткрыли ее, пришли и пошли перевоплощаться… В кого? Из человека, это ясно… Но в кого? И эта самая вахтерша похвалила меня Нинке, сказала, что она тоже читала и у девочки, то есть у меня, отличный слог. Она заявляет об этом категорически и всегда и всем в т-ре говорила, что я обладаю великолепным слогом… Боже! Писать Вам, чтобы читала вахтерша…