Прощайте. Навсегда. Пришли Нинка и Арик. Собирают вещи. Нинка взяла с меня клятвенное обещание, что я Вам больше ни строки. А узнать она теперь может очень просто. Пойдет в т-р и посмотрит в урне возле двери, нет ли там письмеца. Из Жунжыгдэ. От Таи. Это письмо завезет Вам она, я буду сидеть в такси, и потом мы поедем на вокзал. Мы специально заказали такси на полчаса раньше, чтобы именно Вам перед сп-лем вручить. Лично в руки. А там дело Ваше, читайте — не читайте… А мы поедем на вокзал. Там будут, знаю, песни, танцы, смех. Там будет весело, потому что все мы, и я в том числе, начинаем новую и совершенно неизвестную нам жизнь. А то, что немного на губах запеклось крови, — это ничего. Ничего, Владлен Никитич. Попляшем, посмеемся, всплакнем чуть-чуточку. А потом я войду в поезд, и мы крепко поцелуемся с Ариком. И все станут шутить, что-то говорить, мол, не навечно же. Поцелуемся с ним. В губы. В третий раз в жизни. И он попросит меня быть ему верной. И я ему пообещаю, потому что они там, на Кавказе, любят верных. Они любят жениться на девушках. Там, на Кавказе. И поеду я сначала на поезде, потом на пароходе, все дальше, дальше, на север. И целых два года, пока он не закончит ин-т, буду ждать теперь его, Арика. Так уж я устроена. А думать, может быть, буду о Вас. Вполне вероятно, что мы там разыграем «Стойкого рыцаря», как я обещала Вам, вполне вероятно… А может быть, и не разыграем. И может быть, я уже не буду там, в Жунжыгдэ, играть ту, которой Вы здесь будете читать стихи. Из полутьмы. Здесь. И я не буду отвечать. Там. Из тьмы полярной ночи. Из Жунжыгдэ. А потом приедет за мной Арик и заберет меня еще дальше, к себе на Кавказ, в горы. И понесу я туда свой хороший слог и знание наизусть Онегина. С собою в сердце понесу. На Кавказ. И буду рожать ему маленьких кавказцев, которые совсем не будут похожи ни на Вас, ни на меня. Все.
Арик закуривает от третьей сигареты четвертую, дурной знак. Дальше испытывать его терпение нельзя. Будьте здоровы и не кашляйте, мой белый лебедь. Все. С приветом Тая.
Р. S. На всякий случай: Ханты-Мансийский национальный округ, поселок Урукчак, Жунжыгдэйская средняя специальная школа, Таисии Н. Завучу.
Сапончик
Как только проводница опустила подножку, он спрыгнул и быстрым шагом пошел по перрону, обгоняя пассажиров, всем своим видом показывая, что спешит, потом вдруг побежал, выскочил на привокзальную площадь, огибая сзади газетный киоск. Киоскерша тетя Даша, дом которой стоял на Народной улице, недалеко от дома Сапончика, быстро открыла окошко киоска и, чуть не вывалившись по пояс, закричала:
— Ну, как дела?
— Как сажа бела! — не поворачивая головы, ответил Сапончик и подосадовал, что не удалось проскользнуть незаметно.
Дальше, до самой скамейки в глубине парка, ему не встретился никто. Только когда вошел в парк — привязалась оса, и он опять побежал, сам не понимая отчего, скорее всего от желания скрыться, спрятаться.
Привокзальный парк Райцентра ничем не отличается от всех привокзальных парков на протяжении железной дороги, протянутой через степи, на юг. Такие же, как и везде, побеленные внизу клены, акации и пирамидальные тополя. Такие же аллеи, утоптанные, с укромными уголками, где стояли скамейки и урны, в которых мальчишки устраивали пожары. На перекрестках аллей застыли гипсовые фигурки пионеров с горном, девушек с веслом, оленей, несущихся от стаи волков. От бесчисленных подновлений и подкрашиваний «под бронзу» памятники эти вызывали удивление и оторопь.
Сапончик подбежал к статуе пионера с горном, отдаленно напоминающей пьющего «из горла» мужчину. Голова статуи крепилась на проволочном каркасе.
Сапончик, отмахиваясь от осы, сел на скамейку рядом. На скамейке были надписи: «Клыч — паскуда!», «Я здесь был. Лека. ДЕМБЕЛЬ», «Если бы ты знала, мама, что я уже на свободе!». Сапончик поставил на землю чемодан и лег. В поезде он решил, что не пойдет домой, пока не припечет жара, и самые любопытные на Народной улице не попрячутся по домам. Вскоре он задремал, а когда очнулся, то опять увидел перед собой эти надписи, вырезанные перочинным ножом, выжженные при помощи увеличительного стекла — черные глубокие ссадины, превращенные в буквы, сложившиеся в слова. Сапончик долго читал эти восклицания, на которые раньше не обращал внимания. Ему подумалось, что, пожалуй, здесь написано сокровенное и тайное, и изуродованная скамейка была свидетельницей душевных взлетов и падений.