И Федька предложил посмотреть, как бабка Мотька, жена деда Степана, будет купать старика. Залегли в лопухах. Дед Степан сидел в центре двора на солнышке, грелся. Бабка готовила купанье.
Дед Степан, подергиваясь от налетающего ветерка, блуждал взглядом вслед за курицей, говорил:
— Да-а-а, плохо ты несешься, подруга.
— Долго тебя ждать? — спросила бабка.
— Эт какая-то страсть с курями! — сказал дед, встал, подправил протез, прокрашенный под цвет тела, и поковылял к корыту, выговаривая курице: — Вот эта подруга — одно загляденье, а ты дождешься…
— Давай-давай… — сказала бабка. — Будешь теперь одно и то же! Не сюда, а сюда садись!
Федька и Никита смотрели, как осторожно и властно бабка Мотька раздевала деда Степана, как помогала опуститься в корыто, намыливала голову и сливала потом из корчажки, осторожно сливала: не горячо ли?
Не знали они тогда, что в войну дед Степан перенес девять операций, и три последние без наркоза, что ранение у него было в щиколотку, а отрезали под самое-самое, не знали они гнусавого нерусского слова «гангрена» и то, как не приехал домой после госпиталя дед Степан. Потом пришло письмо из города Омска, писал, что с ним произошло несчастье, и теперь он никому не нужен, «калика», но ее отпускает и «не будет против, если она… с кем угодно, потому что оно, конечно, понятно…». Не знали они, что поехала бабка в город Омск, и разыскала его там по адресу на штемпеле письма, и нашла его уже в семье, где он жил у многодетной вдовы, которая была старше его чуть ли не вдвое. Бабка Мотька забрала его оттуда. Как забрала, как вырвала, выцарапала — этого даже Яковлевна, Федькина бабка, не знала, а она-то была на Народной памятью ее.
Лежали в лопухах Федька и Никита, наблюдали. Присматривались.
Несколько дней назад они решили попугать девчат, возвращающихся с танцев. Для этого в тыкве проколупали дырки и изнутри вставили свечку. Жутко горели глаза, страшно светилась тыква. С дикими криками хотели они выскочить из-за угла, поставив тыкву на шест… Как вдруг на плечи им легли руки деда Степана, общественного инспектора.
Тыкву он забрал, родителям сказал.
Все. Терпение лопнуло. Теперь лежали, смотрели, обдумывали, чего ему устроить.
— Куда ты льешь? — спрашивал дед, закрыв глаза, мыло щипало, и он начинал дергаться.
— На голову, — спокойно отвечала бабка Мотька.
— Вот сюды лей, а не сюды! Где мыло?
— Вот мыло. На.
— Нет здесь никакого мыла! Нет!
Бабка наконец подняла его в корыте с зажмуренными глазами. Дед стоял на одной ноге, раскинув руки в стороны, как аист. Бабка побежала с корчажкой за дождевой водой, которой обычно обливала всегда после купания, она сделала в сторону несколько шагов, весело крича:
— Стой, черт одноногий! Не шелохайся! Нет спасу от тебя!
Дед стоял молча. Терпел. На Федьку и Никиту глянула спиной уродливая его нагота.
Опять тихо, неслышно подошла и посмотрела в упор через штакетник война.
Этой же ночью Федька и Никита взяли катушку суровых ниток, огромную булавку и картошку.
Операцию решили проводить с улицы. Комната, где спят дед с бабкой, по их предположениям, должна была находиться с этой стороны. Осторожно подлезли через палисадник к дому, воткнули булавку повыше окна, к ней привязали на короткой нитке картошку, к картошке длинную нитку — метров двадцать. Сели в кустах напротив и, оттягивая нитку, стучали в окно до тех пор, пока не вспыхнул свет в комнатах. В открытую форточку высунулась голова деда Степана. Ребята ни живые ни мертвые оцепенели. Дед Степан глянул вверх, сказал:
— Вёдра. Погодка завтра добрая будет. Эт хорошо!
Свет погас. Федька опять потянул за нитку. Свет больше не зажигался. Громыхнула во дворе дверь. Федька с силой потянул на себя нитку, вырвал булавку вместе с картошкой и смотал. Стукнула щеколда калитки.
— Бежим, — рванулся Никита.
— Сиди, — прошептал Федька. — Посмотрим.
Федька хотя и был на голову меньше Никиты, но в самых тяжелых положениях, в которых оказывались ребята, Федька всегда сохранял присутствие духа и здравый смысл. Никита уже трясся от страха, когда за ворота вышла бабка Мотька. В ночной рубашке, поверх которой была накинута фуфайка. Постояла, засунув руки, в карманы, глянула вдоль по улице, потом вверх, на небо.
— Тишина, — сказала бабка, прислонилась к палисаднику, тряхнула по-девичьи распущенными волосами и сказала: — Степан.