— Че? — отозвался дед, выглядывая через форточку. — Че ты там бурчишь?
— Зачевокал… Кочет…
— Че?
Бабка повернула голову в сторону форточки, помолчала, опять повторила:
— Степан… Тишина, говорю, какая… Страсть…
— Ага… Ежели хулиганов переловить — вот тебе и тишина!..
Дед исправно нес на себе бремя общественного инспектора.
— Э-э-ха-ха! — вздохнула бабка, отлепилась от палисадника и вошла во двор.
Вскоре Федька опять перелез через штакетник и ловко, можно сказать мастерски, воткнул булавку в другое окно.
— Ой, Федь, попадет нам, — шептал Никита. — Попухнем мы с тобой.
— Не попухнем, — голосом бывалого налетчика шептал Федька. — Только не трясись, как цуцик.
Опять стукнула картошка, громко, гулко, кажется, слышно ее было во всем Райцентре. Громыхнула калитка, бабка Мотька вышла теперь с палкой в руке, остановилась возле самых кустов, где сидели ребята. Застыла, не двигаясь.
— Слухай, дед, а не черти стучат к нам, а?
— Нет, не черти, — сказал дед, высунувшись из форточки чуть ли не по пояс.
— А кто ж это?
— Хулиганы.
— Какие хулиганы?
— Так я думаю, Никита с Федькой, кто ж еще может быть. Ты, бабка, пошуруди вот в этих кустах.
— Да там ничего нет… Наверно, черти мучат нас…
— А ты ткни, ткни дрючком! Может, кто и вылезет оттуда.
В следующую секунду с диким ревом из кустов выскочил Никита и, оглашая окрестности, понесся по Народной. И все-таки бабка Мотька успела огреть его палкой.
— Теть Моть, теть Моть, — верещал Никита. — Не буду больше!
— Добре ты его огрела, а теперь следующего давай.
— Думаешь, там еще один?
— Так вот же он, в кустах сидит, Федька.
Что случилось с Федькой — необъяснимо. И смех, и страх сковали его тело. Так и схватила его бабка Мотька, лежащего на земле, с зажатой в руке катушкой. И только потом, очухавшись, он стал выкручиваться. На удивление руки у бабки Мотьки оказались крепкими, как у отца.
— Волоки его сюда, паразита! — кричал дед Степан, чуть ли не выпадая из окна. — Наростили здесь хулиганья, спасу нет! Давай его сюда!
Федька, пытаясь вырваться, подтягивал ноги к животу, сучил ими, цепляясь за бабкины ноги. Но бабка внесла Федьку в дальнюю комнату, где на кровати, свесив ногу, восседал дед Степан.
— А-а-а-а! Попался! — закричал, «страшно» вращая зрачками, дед. — Ну, теперь держись!
Федька заплакал. Больше от досады, чем от испуга.
— Эт как же глаза твои бессовестные смотрят на меня, а? Как не стыдно тебе спать не давать инвалидам? Как же ты, мой сосед, которого я вынянчил на руках своих, такое варварство устраиваешь! Эт надо же додуматься, чтобы, значит, дедушку хромого да больного пугать да мучить по ночам, а? Быстро говори, кто был с тобой? Говори!
— Не скажу-у-у! — Федька размазывал слезы, но присутствия духа не терял.
— Не скажешь? Бабка, ты слыхала, чего он говорит?
— Слыхала.
— Так я тебя сейчас арестую, посажу в чулан, кормить не буду, пока не скажешь, кто был с тобой… Говори, кто был с тобой!
— Да кто-кто, — сказала бабка. — Никита был, кто ж еще?
— Никита был? Говори!
— Не помню-у-у.
— Видела, кого тут пригрели по соседству? Змея пригрели. — Дед подмигнул бабке.
— Ладно, хватит тебе, тоже меры не знаешь, — сказала бабка, садясь на вторую постель, у другой стенки. — Его, наверное, мать вон ищет…
— Будешь или нет? — Дед спрашивал Федьку строго, сотрясая в такт словам контуженой головой.
Федька молчал.
— Я несу, что ль? — сказала бабка.
— Неси.
Дед посмотрел в упор на Федьку, и тот перепугался в первый раз за этот вечер. Он подумал, что сейчас внесут какое-то страшное орудие пыток, про которые он читал в книжках. Но на удивление бабка внесла из другой комнаты костюм и атласную коробку, большую и мягкую.
— Добрые глаза имеешь? — грозно спросил дед.
Федька кивнул.
— Подвигайся. Ближе-ближе, не бойсь, не укушу.
Федька подвинулся.
— Слушай сюда. — Дед подтащил, не вставая, сильными руками стол к кровати, бросил на него пиджак, раскрыл коробку и высыпал пару пригоршней орденов и медалей: — Видишь, железа сколько… А ноги нет.
Дед Степан смотрел на медаль всего несколько мгновений, но Федька увидел в его глазах что-то, отчего и тогда, и многие годы спустя ему становилось не по себе. И опять, еще одним взглядом война вошла Федьке в душу, вошла, чтобы поселиться там навсегда. Дед зажевал губами, сказал: