— Агриппина Матвеевна, я приду завтра. Честное слово, я не могу, не могу-у-у! — Он прижал руки в краске к животу и опустил голову. — Агриппина Матвеевна! Не могу. Вы же знаете: неделю как свояка схоронил. Своего лучшего друга — Сашку. Сашка был чудо парень, чудо! Не могу. Ничего не вижу!
Встал и ушел, оставив полбутылки недопитого вина. На следующий день он был пьянее, чем вчера, а потом, наверное, позабыл. Так и осталось это окно недокрашенным, а под ним белое пятно.
Гриппа улыбается и встает с кровати. Она вспоминает, как взяла на следующий день оставшееся вино и пошла ему отдать, а они с другом еще с порога, как только она шагнула во двор, закричали:
— Мы помним, мы докрасим! Вот только Сашку отплачем и придем, докрасим.
И не пришли.
Гриппа вздыхает, долго натягивает платье, набрасывает фуфайку и выходит во двор.
Вечером, расставшись с Гриппой, спать Сычиха не ложилась. Она ходила по хате и думала, как отомстить молодым. Она обдумывала способы мести, но ни на одном из них не могла остановиться. Сначала была мысль отравить собаку, но понятно, что они догадаются.
С месяц назад собака бегала около забора, а Сычиха подкралась и ударила ее половинкой кирпича. Собака подняла визг и удрала. После этого приходил Василий, сказал, что собаку посадили на цепь, и спросил, как огород.
— Что он тебе, мой огород? — ответила Сычиха. — Стоит, водой напоенный.
В тот раз, когда вода залила огород, Василий сам с лопатой спускал воду и зарывал яму, но выпороть собаку по требованию Сычихи отказался.
— У меня ребенок, — сказал он, — я не могу, чтобы он видел, как я ее буду бить. Да и не поймет она за что.
Сычиха ходит из комнаты в комнату, разглядывает чирики на ногах и трогает в задумчивости запыленные вещи. Она накручивает на палец концы распущенных волос и смотрит на свое отражение в зеркале. Она смотрит на себя и думает о мальчике Дмитрии, которого они вели сегодня за руки. Вспоминается свое. У нее, Сычихи, детей не было. До войны родить не успела, потом муж ушел на фронт, и она ждала его целых три года — муж вернулся досрочно, контуженый, и детей у них не получилось. Она так сильно хотела ребенка, что стала ходить в церковь молиться и молилась до тошноты, до головокружения.
После войны топили кизяками, и в церкви стоял дым. Она месяцами на коленях среди дыма била и била поклоны, но ребенка не было. Тогда она решила, что виной тому муж, и не простила ему. Рыдала по ночам, а днем зацеловывала на улице чужих детей. Прошло время, и она состарилась. А когда поняла, что ждать больше нечего, выгнала его. Выгнала некрасиво, на всю улицу посылая в мать-перемать, выбрасывая его вещи через забор.
Муж был человек тихий. Пошел к своей сестре, пожил-побыл у нее, потом притулился к одной вдове, и почти в пятьдесят лет родила она от него девочку. Когда вдова забеременела — Сычиха много дней не выходила на улицу. Все ходила по хате с распущенными волосами, трогала образа осторожными руками и смотрела на себя в зеркало. Потом легла лицом к стенке и не вставала больше.
Выходила ее Гриппа. Выходила не столько травами и растениями, сколько разговорами. Она говорила, заставляя Сычиху отвечать, поддакивать, давать советы, злиться на нее и даже ругаться, но здесь и закончилась Прасковья Сыч. Засохла она и стала Сычихой. Зло поселилось в ней. Она не могла смотреть людям в глаза, подолгу не выходила за ворота — только в магазин за необходимым, а то и оставалась голодной, пока Гриппа не спохватится и не принесет ей продуктов. Она перестала разговаривать с людьми, кроме Гриппы и почтальонши Шуры. Бывало, спросят у нее что-нибудь в магазине — пройдет мимо, будто не слышит, а если настоят и заставят поднять голову, глянет из-под платка холодным, как лезвие, взглядом и уйдет молча. Только стоят все и покашливают…
Она стала уходить в степь, шла, разговаривала сама с собой, кричала на кого-то, пела, ругалась с кем-то, плакала. Ночевала там же на хуторах в заброшенных хатках, а дня через три-четыре приходила вся истасканная, в соломе, грязи, опилках, но со спокойным лицом. Поговаривали на Народной: мол, стала Сычиха ворожить.