Кроме того, что он был хороший плотник, он еще был знатный на всю область пчеловод. В иные годы перед его калиткой с секретом творилось столпотворение — машины, мотоциклы, приезжали даже из дальних колхозов. Но, в основном, конечно, частники. За советом, за практической помощью.
О пчелах дед Степан знал все. У него самого никогда не было больше десяти семей. Это считалось мало, но зачем ему? Залиться этим медом, так, что ли? Сын пчелами заниматься не желает… А им с бабкой на кой много?
Одним дед занимался с удовольствием: столярничал. Рамки и ульи, когда их еще не было в продаже, делал сам. Ульи у деда были знатные, двухкорпусные, с магазином, с прилетными досками на петельках и аккуратненькими леточками. Любовно, не спеша, как все делал в своей жизни, дед шлифовал, лачил, красил, подгонял, работал — любо-дорого смотреть. Сам на машинке строчил ватные утепления между корпусами, всю зиму напролет работал в катушке, куда одной стенкой, по его же проекту, выходила русская печка, которую бабка Мотька топила в доме. Улей, обыкновенно, он делал месяц. Конечно, это было долго.
— Нет, я по-стахановски работаю, — говорил дед, — потому как я не один, а меня — половина.
Дед Степан не преувеличивал. Зрение стало его подводить в последнее время. Мало того что хромой, так еще и слепнуть начал. Плохо. Дурные мысли мучили его этой зимой. Шел вот теперь на праздник — душа изныла в ожидании встречи со своими ребятами, ветеранами. Осторожно поддерживал под руку Михалыча, думал: «А вот он, Михалыч! Ученый, можно сказать, человек, учительствовал после войны, а вот так по правде сказать — белоручка! Делать-то ничего не может. Нет у него хватки, сноровки, а вот душа — пожалуйста тебе! Всем миром после войны, всей улицей Народной выбрали его, Михалыча, народным судьей». Деда Степана-то не выбрали! Хоть он и отстраивал многих, и даже деньгами помогал, а не выбрали! Вот что значит на виду у всего мира жить. Ничего не скроется и вспыльчивость, и нетерпимость деда Степана. И нелюдимость опять же…
Нелюдимость придумали ему… Вот Трофим Сотников сколь лет, как померла его бабка, живет один. Бобыль бобылем — а нелюдимым не считается! А он, дед Степан, нелюдим! Скажут тоже!
— Эха-ха… — проскрипел дед Степан.
— Чего ты, Степан? — тяжело отозвался Михалыч. — Задыхаешься?
— Трофима вспомнил…
Опять же вот Сотников Трофим. Вспомнил дед Степан, как они сватали его. Лет пять назад пришла им с Михалычем думка такая: женить его. А все без толку. До войны-то Сотников был, что говорится, «первым парнем на деревне», всю молодость на мостике с гармошкой да балалайкой простоял, лучших девок, собака, перепробовал, а вот умерла бабка его, и не он, а его выбирать стали. Сколько они подсылали к нему старух да молодых женщин. Не хотят. Гоношится, грубиян. Понятно, от страха и беспомощности гоношится. Одной так и сказал напрямки:
— Вы, как я понимаю, барышня, свататься пришли?
Та растерялась и кивает, глупая. Ну, он и взъелся:
— Так за мной же ничего нет! Вы разве не в курсе?! А потом характер у меня — говно. Это раз. Денег у меня не было, нет и не будет — два. Ноги-то вот с гулькин клюв — прошу полюбоваться — три! Как мужчина я, конечно, погуляю, но недолго — четыре! И вот с какой стороны не сунься ко мне — все нет и нет! Одна радость, еще спеть да сыграть могу — и то все тоскливое, волком выть на луну хочется! А ну-ка дай, Лексей, балалайку, покажу барышне, как играли ребята, пока руки да ноги за Родину на полях сражений не оставили, — и так, говорил Михалыч, заиграл, что бабенка растаяла. Но и с ней не получилось ничего. Сейчас, говорят, ходит к нему какая-то там. Шушукались бабки, мол, пьянчужка, конечно, но совестливая. Что там у них, давно не слыхать. Деньги небось потягивает из него. Да какие там деньги! Слезы горькие, а не деньги! Такая вот история…
Наконец вышли на асфальт. Дед Степан отцепил подковку, завернул в целлофановый пакет и спрятал в карман. Теперь подковка была не нужна, здесь до базара с километр по твердому. Помыли в луже выходные ботинки, те, что выдавали на Узловой как инвалидам. На двоих — одна пара. Ноги-то у них разные, Грязь соскребли и пошкандыбали дальше. Шли молча, вразнобой. На два шага деда Степана Михалыч три своих делал шажка. Один — золотых рук мастер, дед Степан… чуть что у кого прохудилось — к нему бежали, другой — золотой души человек. Если что в семье не заладилось — к Михалычу. Рассудит, помирит, а то и отругает. Ну, а если с бутылкой придешь — столько мудрых и нужных советов накидает, не унесешь!