Приехали назад. Михалыч со сторожем уже сидят на пригорке. Беседуют оживленно. Тепленькие… Дед Степан промолчал, стал с Касатоновским памятник устанавливать. Михалыч со сторожем тут же помогать кинулись. Михалыч разговорился, болтает, вспоминать стал, какой был хороший да расхороший Трофим. Вспоминал, как он «Харлей» после войны купил, «рассекал» на мотоцикле, без ноги! «Да черт с ней, с ногой! — смеялся своей улыбкой в пол-лица. — Так еще легче, без ноги, не перетягивает!» Поставили наконец памятник на гробничку, закрепили, Касатоновский кистью с одной стороны красит, сторож с другой, дед Степан песком посыпает вокруг, Михалыч здоровой ногой утаптывает. Прошло время, стало вечереть, как-никак полдня проваландались.
— Хватит! — сказал дед Степан, посмотрев на небо. — Потом еще, через месячишко, подъедем, поправим. Водка у вас осталась, пьяницы?
Михалыч со сторожем принесли, разлили, подняли.
— Ну, такая вот история… — сказал дед Степан, потряхивая головой, как бы отгоняя что-то. Чувствовал, может начаться «стаккато-пиццикато». — Ладно, Трофим. Прощения просим. Вишь, как оно… Не знали. Что хочу сказать тебе. Лежишь хорошо, так?
— А чего? Хорошо лежит! — сказал сторож. — Я место ему выбирал, чем плохое? Как раз возле ворот…
— Вот, — продолжал дед Степан, — лежишь хорошо, жаловаться грех. Вот перед тобой родина наша — Райцентр, вся как на ладони. Смотри — не хочу! Вон и речку видать, и лесок Кобылинский чуток. Чем плохо?
Стояли, кивали, соглашались, потом, не чокаясь, выпили. Дед Степан давно не пил горькую, но не поморщился, заглотил. Перевернул стакан, поцеловал в донышко, спрятал за памятник.
— Вот так. Будем приходить, цветы поливать, сгодится стаканчик… А как я помру… — замялся, зажевал губами, подкатили слезы, но сдержался.
Опустили головы старики. Молчали. Только собака поодаль сидела, блох усердно грызла на спине. Она тут была полноправной хозяйкой, на этом кладбище. Она и смотрела на них как на гостей и на хозяина поглядывала так, словно он при ней, а не она при нем. Глянул на ту собаку дед Степан, сказал:
— Ну, я того… Следующим буду. Наверно.
Загомонили старики, заругались на деда Степана, сторож говорит:
— И так я замучился с вами. Вы уж не спешите, а то отбоя нет никакого от вас! Прям так и тянет вас на эту гору! Роздыху дайте!
Замолк сторож, и опять засвербело у стариков, заныло.
— Ну, чего, ребята! — встряхнулся дед Степан. — А ведь у нас сегодня праздник!
— Какой? — спросил Касатоновский.
— Так мы же внучку Лексееву замуж выдаем! Поехали!
— Поехали!
— А поместимся в твоем шарабане, Касатоновский?
— А че ж… — глядя вниз на Райцентр, тихо сказал дед Степан, — поместимся. Нам места мало надо. Ноги отстегнем — и на багажник.
Сели, поехали. Собака недолго бежала за машиной, вскоре остановилась, повернула и затрусила назад.
Вечером они все четверо сидели за столами, на почетном месте, рядом с женихом и невестой. Когда узнали за столами, что Трофим помер, когда всплакнули бабы и выпили на помин души его отлетевшей, когда откричали «горько» и жених зацеловал невесту до одури — запела бабка Мотька. Запела, прикрыв глаза рукой, негромко, покачиваясь из стороны в сторону.
Примолкли молодые за дальними столами. Слушали песню, которую бабка Мотька в прежние времена певала с Трофимом: «Ой, как при лужку, при лужку! При широком поле, при знакомом табуне конь гулял на воле…»
Райские яблочки
Вот… Слушай, внучек мой, слушай. И записывай, если желаешь… Несчастливая моя доля. Родилась я в поле, в шалаше. Принимала меня соседка, которая рядом случайно оказалась. Не купаная, не мытая, да и нечем было купать, и закутать не во что. Исподнюю юбку мама скинула, завернула меня, да и понесла домой. Но недолго было маме отдыхать, вызвали назад в поле. На третий день:
— Вставай, Хима, помогай, самое сено пошло, рук не хватает.
Встала. Пошла. Помахала вилами дней несколько и надорвалась изнутрей. Говорит бате:
— Яша, я заболела. Тут вот болит.
— Ну, Хима, — говорит батя, — хоть на прикладку стань, разлаживать. Тут каких-то пару-тройку дней осталось. Стань, Хима.
Стала. Да и повезли скоро на арбе ее домой. Настелили на арбу соломы и повезли. Это мне уж потом как-то, девочкой была, батя рассказывал. Забыть не мог.