— Жени ты, Яша, Мишу. Все и работник в доме прибавится, и Ванька, крученый, остепенится чуток.
Женили. В семнадцать лет взяли сноху молодую, хорошую, телом гладкую, моргушки белесые — чистый рыбий глаз. Но недолго они пожили. Началась гражданская война. Война в Райцентре поначалу была не пойми чего. Старосельскую гору по тридцать раз за день друг у дружки отбирали. Пушки загырчали, сноха говорит:
— Кадеты гору отобрали.
Слышим:
— А-а-а-а!
Сноха говорит:
— Миронов в наступление пошел, теперь наша горочка.
Мишка поначалу к кадетам попал, как ему и положено было. Потом прочухался и к Миронову подался. Понял, значится, вот она, наша власть-то, народная. Сноха ходила к Мишке, харчей носила, рассказывала нам, детям, — много наш брат друг дружку перерезал. Прискакал как-то Мишка, кричит:
— Батя, отступать сейчас будем… Отступай и ты. Узнают, что сын в Красной Армии, убьют.
Стали мы собираться. Запрягли коня и пару быков, привязали сзади. И корову, и телку, одежду стали выносить: шубы, тулупы, зипуны. Федорин сундук, она звала его скрыня. Скрыня эта занимала пол-арбы. Стали насыпать муки, пшена, в амбаре бочонок селедки был, батя надолбил. Замкнули флигель свой, а в дом пустили квартирантов пожить. Флигель делал наш батя, для меня, на приданое.
Выехали мы за Райцентр, постояли. Сперва гудели в нашу сторону снаряды, потом замолчало все. Тихо. Мачуха и говорит:
— Вернемся, Яша, хоть хлебов напекем. Ведь едем без куска, и детям дать нечего.
Вернулись и чуть через тот хлеб не погибли. Замесила мачуха корыто теста. Напекла пышек и напхала полную печь пирогов. Додельная была, сноровистая. И не успела вынуть, как прискакивает опять Миша, шумит:
— Вы что, ненормальные? Я там из последних сил белых держу, а они хлеба печь! — Махнул рукой и ускакал.
Тут уж мы не поехали — побежали. Только на гору, где теперь телевышка, вскочили, а он и по обозу начал бить, да чуть ли не в упор. Нам вот так видать тупорылые пушки те, на колесах больших. Крик по обозу, мужики шумят:
— Передавайте вперед по обозу, всех перебьют, если там не прибавят впереди. Стали тут галопом скакать, кто кого обгонит, у кого транспорт сильней. Обгоняют нас.
Батя зашумел на Ваню:
— Отличай, Ваня, корову и телку, пусть идут куда хочут.
Скидает батя с бычьего воза всю одежду, и муку, и все продукты, шумит:
— Сынок, Ваня! Занозы у быков вынай, пусть идут быки различенные куда хочут. Вынай — жить бы только остаться!
Стали ехать по бездорожью, по хлебам, кто кого обгонит. Ссунули мачухину скрыню. Федора выхватила юбку с кофтой, что с батей венчалась.
Батя шумит:
— Садись, туды твою мать, со своими платьями вожжаться. Детей растеряем через тебя!
Тут стали мы всех обгонять. А белые по обозу бьют, вот так сбок кавалерия ихняя скачет, из пулеметов, нам-то видать все, стреляет, а наша Красная Армия тоже скачет вдоль нас и подскочить да порубить нас им не дает. Бьют белые по обозу нещадно. Крик, шум, стон, порастерялись и дети и сродствия. Скачем, смотрим, то всей семьей лежат побитые, то частью, да и дети ползают промеж убитых, мачуха тут же соскакивает, детей хватает да на арбу ко мне:
— Держи, Оля, крепче, чтоб не свалиться.
Мы это обхватимся друг за дружку, от страха ревмя ревем, а он бьет и бьет, набралось на нашей арбе детей много, и взрослые тут же, стали мы опять последними, опять нас все обгоняют, батя ружье хватает и наперерез к тем, кто мимо нас проскакивает, ссаживает сейчас кого-то с арбы. Детей всех на арбу покидал, мачуху туда же сажает, четверку лошадей впрягает, Ваньку верхом на коренного, сверху, в руки ему дрючок, шумит:
— Бей, да несильно, а то вразнос пойдут!
Да вот так из ружья как выстрелит. Сорвались мы с места, потеряли батю со всем скарбом нашим. Только потом нашел он нас в Саратовской аж губернии. Помню, как ехали мы с мачухой, проезжали Рудню, Елань, Князевку, а зимовали и встретились с батей в Островах. Батя устроился на лошадях работать, но русманы нас не любили:
— Черт вас принес, беженцев, корми вас да работу давай… Самим есть нечего…
А как же… Голод был. Услышали мы, что Райцентр наш отбили, собрались весной, поехали своим ходом. Помню, выехали на свою гору, батя веберские липы увидал — на колени стал, заплакал:
— Дети, вот наша родина. Целуйте землю, дети!