Стали мы землю целовать, я к земле наклоняюсь, а сама на Ваньку тихо-тихо смотрю, целует тот или нет. А он, сатана, вот так к земле голову наклонит и как собака на охоте носом мелко-мелко водит. Меня чтоб рассмешить. Я помираю со смеху, а батя с мачухой вот так сбок меня ревмя ревут. Потом батя видит, что мы смеемся, как на руки подхватил нас, прижал:
— Дети вы мои, дети! Вернулись! А ведь и поживем!
Но недолго ему жить-то осталось, бате. Вернулись мы тогда домой, ног под собой от радости не чуем. У нас во дворе только сохи обгорелые стоят: все сараи погорели, только дом с флигелем, приданым моим, остался. Ни окон, ни дверей, все побито. Соседи говорят, лечебница для коней была, отступали — зажгли. Все погорело. И косилка, и букарь, и веялка, вся сбруя. Стали мы снова поправляться, а тут и заболел батя наш. Призывает меня как-то. Лежал он в полдоме, там мы и жили все. Призывает, говорит:
— Оля, я помру скоро, ты же смотри слушайся Мишу, он останется у вас за старшего, вместо меня. Если Миша не вернется с войны, слушайся во всем Федору. Ну, а если Федора замуж выйдет да бросит вас, тогда к младшему брату мому идите вместе с Ваней, к Павлу. Слушай дальше, Оля. Как только помру я, пойдешь к левому углу хаты, что во двор к сараюшке смотрит, между землей и нижним бревном ножна из-под шашки, отрезанная да запаянная, лежит засунута. Золотишко там. Возьми и отнеси Павлу. Отдай, скажи, что для самой худшей доли приберег я, так и скажи: для самой худшей доли! Смотри только братьям не говори, Ване, а особливо Мишке, если вернется. А Павел честный, он рассудит.
Полежал еще чуток, посмотрел на меня, дальше говорит:
— Желаю тебе, доченька моя, жизни счастливее моей, мужа выбирай, как я, батя твой, работящего, да доброго, да чтоб тебя любил, как я тебя любил. А особливо желаю, чтоб беда за тобой следом не ходила, как за мной всю жизнь таскалась. Иди, Оля, счастливой будь.
Пошла я, ничего не понимаю, девять лет мне… Брат тут с дядькой да Федорой шибы во флигеле вставляли, последнею шибу поставили, а он, голубь, летел да в дверь да по комнатам мечется, белый голубок, мы его с Ванькой ловить, мачуха кричит, не ловьте его, не ловьте! Да дверь открывает: «Кыш, кыш!» А он вот так в шибу как ударился и клюв своротил себе. Помирает голубок на наших глазах и руках. Мы плачем, жалко голубка, а мачуха кричит:
— Что же это мы наделали с вами! Теперь бате нашему не жизнь.
Да вот так как побежит в хату, где батя лежал. Мы за ней. Вбежали, а он уже все. Ушел. Похоронили батю, я, значит, под тем углом все разыскала, дяде Павлу отнесла. Дядя взял, спрашивает:
— Никому не сказала?
— Никому, — говорю.
— Никто не видал, как ты доставала?
— Никто не видал, только сноха мимо проходила.
— Какая сноха? Мишкина жена?
— Мишкина жена, она не поняла ничего, да и не скажет…
— Ая-я-яй, — говорит дядя Павел, — плохо, Оля, а делать нечего.
Стала тут сноха сживать со двора нашу мачуху. Поехали мы сеять вместе с дядьями, мачухой. Сноха осталась дома, рожать. Родила дочь, понаехало ее сродствия, живут себе в радость, пока мы сеяли; наприживались. Вернулись, а флигель уже занят, сноха говорит Федоре:
— Твой муж помер, а мой вернется скоро… Бери свово дитя и уходи к себе в Кобылинку… Знаю, знаю, что там есть тебе где жить.
И дядья говорили с ней, и мы просили, изменился человек на глазах.
— Не буду жить, — шумит по двору, мечется, топает ногами. — Не буду с полтавкой жить, вредная, у нее сглаз, у меня через нее и молоко кончилось! Пусть уходит!
Нет жизни мачухе у нас. Собрала она свои вещи, сложила юбку да кофту, в которой венчалась с батей, расцеловала нас, девочку на руки и подалась в Кобылинку. Плачем мы с Ваней, а что сделаешь? Так и не знаю, где она, где сестра моя. И звать-то как сестру, не знаю. Может, где и ходит рядом, в Райцентре или на базаре, а не узнать.
Ну, теперь мы для снохи лишние. Кто мы ей да ее сродственникам? Чужие дети. А тут снова Красная Армия отступает, опять Райцентр заняли кадеты. Мы уже отступать не стали. Белые детей-то не трогали. Стали мы зимовать с кадетами. Сноха тут и захороводилась. Гуляет с офицерами, я нянька ее дитю, усну — побьет.
— Качай люльку, не спи!
Ваня ночует во флигеле, на полу, флигель не топится. Плохо нам с Ваней, а ничего не поделаешь. Сироты. Но недолго она погуляла, одну только зиму. А ославила нас на весь Райцентр. Каких только офицеров у нас не было, да не одни, с такими же, как и сноха наша, красавицами… В хромовых сапожках, по десять юбок на каждой, смех громкий, песни крикливые, глаза — вразбег. Веселье идет в нашем доме, вот-вот батя в нем помирал, а уже и вертеп чистый. Ваня за полового сделался, а куда денешься? Я варю им как могу, насмотрелись мы… Одно и спасло, что дети были. Не понимали многого. Ну да заканчивается счастливая снохина жизня! Отступают кадеты, идут наши… Миронов. Сноха собралась с офицером одним отступать. Навязала узлов, офицер сказал, заеду, жди. Она ждет, дура. Мы с Ваней плачем. Мачуху, сучка, выжила и нас бросает. Куда мы теперь? У дядьев семеро по лавкам, нет нам защитника, а Мишка… Жив ли он? А тут как раз по улицам с горы — стрельба, стрельба. Отступают белые. Подскакивает орудия большая, в нее запряжено шестеро рысаков! Соскакивает с той орудии Миша, здоровый стал, усы, как у бати, казацкие, настоящие! Хватает нас на руки, шумит: