— Что ж он такого, испытал на той войне, Ваня, если у него на своего дитя рука поднялась?
— Не знаю, — отвечает Ваня.
А я вот теперь думаю: сам-то что он испытал на второй мировой, Ваня. Как он умирал, не знаю… Я-то при хозяйстве всю свою жизнь была, а они-то оба на двух войнах вместе, почитай, десять лет отбарабанили, Шиповские! Я во вторую только и делала что окопы за горой рыла, а что Ваня? Как погиб? А что Федя мой? Как он погиб? А что мужики наши, с Народной? Как они? Как с ними было? Почему тогда Миша наган со стола схватил? Как же рука-то поднялась у него на свое безвинное дите? Э-э-эха-ха! Сколько я себе этих вопросов за жизнь свою поназадавала…
Начали мы жить с Мишей. А они, братья-то, что Миша, что Ваня, ребята крепкие, а неграмотные. От бати осталась одна лошадь, и та слепая. А потом эта лошадь пошла к пруду попить, черт ее понес, сроду к пруду не ходила, упала в глыбокий ерек и сдохла. Вода в голову попала — лошади не жить. Стали совет держать. Дядья Мишке говорят:
— Продавай флигель на снос.
Флигель новый, хоть и небольшой, да сработанный батей с любовью, железом крытый. Продавай и бери участок. А батя-то флигель отписал Оленьке, дочке, мне то есть. Мне-то лет сколько… Что я им скажу? Как решили, так и хорошо. Продали, и осталась я без приданого. Поехал мой флигелек к хохлам, на Чистую речку. Сломали, увезли. Пустенько на том месте, где стоял он, только мыши бегают. Вот и вся память от бати.
Хохлы дали нам коня, пару бычат и двадцать пять пудов пшеницы. Мешок мы смололи, остальную, Миша говорит, на семена. Попросила дядю Павла помочь. Устроил он Мишку на лошади на пекарню, стал тот как-то зарабатывать, стала нам жизня повеселее. Пришла весна, ехать скоро в поле, а у нас коняку украли воры. Остались бычата, правда, подросли, но все равно — молоденькие. В ярме не были, обучать надо. А кто обучать-то будет? Никто из нас троих не знает! Запрягут, бывало, братья, а они прыгают, вылазят из ярма. Смех и слезы. Бить-то их что об стенку горох. Молодые бычки, не понимают ничего. Тут снег растаял, дядья учат нас, как с быками обходиться. Дядя Павел сейчас запрягает бычков в сани и по земле на них, по земле! Вот оно что! Стали так делать Ваня с Мишей. Бьют их, бычков, те глаза выкатят, тащят сани по грязюке из последних сил, хрипят, молодые, жалко мне, я и не смотрю, а что делать? Сеять-то кто будет? За нас никто не будет. Уездили тех бычков. Теперь можно с ними и в борозду становиться, не попортят. А тут и узнал Мишка, кто коняку нашего прихватил. Снохин брат старший, он конокрад был и запоры наши знал. Сидел он по многу раз.
— Ладно, — говорит Мишка. — Сейчас времени нет, сеять пора, а вот засеюсь, передайте ему… Пусть по-хорошему вернет, хоть деньгами, потому как я и на войне не одному кадету полтора метра земли отмерил, и ему найду.
Передали снохиному брату, смеется, говорят.
— Передайте ему, — говорит, — пусть мне не попадается. Я с ним еще за сестру не рассчитался.
Ну, шут с ними, поехали сеять. Запрягли нашу горемычную пару бычат в арбу, поехали на участок. Приехали, вырыли сбоку участка землянку, накрыли плетнями, сделали печку и стали жить да сеять, сеять да жить. Нам все помогают. А как же! Мишке — девятнадцать, Ваньке — шестнадцать, а мне — смех и слезы. Втроем до полтины не хватает. Всему учимся. В борозде стоять — учимся, кулеш варить — учимся. А он у меня то пригорает, то разваривается, то комом. Печка, ити ее мать, как вражина какая! Братья с полей приедут злые, уставшие, а есть нечего… Мишка побьет меня — я молчу, не плачу, знаю, что виновата. Конечно, нам и помогали. Дядины дочки были уже замужем, помогали мне то печку перебрать, то землянку обмазать, чтоб потеплее жизнь в ней была, то самана принесут, а то и коня, глядишь, дадут. Дядя Павел стал учить братьев за плугом стоять. А как же! Все Шиповские — одна веточка. Так, бывало, говорил младший брат батин. Едет и еще издали шумит:
— Кто тут Шиповские?
— Мы тут Шиповские, — шумит ему Миша в ответ.
— Учиться землю орать Шиповские будут?
— Будут.
— А дело-то не простое! Это не сестру тебе бить, в том ума не надо!
Поддевал он Мишку за тяжелый характер. Распахали под пшеницу, засеяли, стали под картошку распахивать, под бахчи. Как все и сеем, сеем, смотрим на родню нашу, учимся всему, отставать не желаем. Бывало, дядька ввечеру придет, посмотрит, чего они там насеяли, нагоняй задаст, Мишка ходит злой, а сказать нечего. То мелко засеял, то глыбоко.
Я в землянке стираю, латаю, есть варю, молока мне дядины дочки несут, жили-то они зажиточно…
Бывало, я стираю, а девки идут на мостик: