— А и то правда, — говорит.
Полез куда-то на полати, достал, распаял. В ножнах пять золотых десяток, серьги и кольца. Все золотом.
— На, — протягивает дядя Павел, смеется. — Твое да Ванино. Он и ему ничего не отдаст. Бери половину, а половину я Ване оставлю. Смотри только, чтобы Мишка не узнал. Убьет. И тебя, и меня.
Взяла я кольца, серьги и две десятки золотых, остальное он спрятал. Пошла к Феде показать. Показываю.
— Вот, Федя, мое приданое.
Он говорит:
— Сватать тебя буду от дяди Павла.
— Хорошо, — говорю.
На том и порешили. Иду к дяде Павлу: так, мол, и так, от вас свататься буду.
— Хорошо, — говорит, — сватайся от нас.
Мишка узнал про то, что не от него свататься буду, понял, что слава по Райцентру за ним пойдет, приходит к дяде Павлу, говорит:
— Дам я ее часть, пусть только вернется.
— А я сама не пойду, — отвечаю.
— Ну как хочешь, а я сейчас твое приданое тебе привезу.
Ушел. А я чую, что он придумал что-то поганое. На следующий день сидим у дяди, подходит арба, впряженная быками, в арбе сидит Мишка, достает куль пера, смотрю на перину да на подушки, одеяло коневое и теплое, верблюжье, кофту с юбкой, малы оказались, двоюродным сестрам отдала, гардины в сеточку, ботинки на шнуровке вот аж сюда, под лодыжку. Вносит, на пол бросает, говорит:
— А вот вам и приданое.
— А где ж ты, Миша, денег-то взял, ты ж говорил, что у тебя их нет?
— Так это понятное дело где, — отвечает братик мой. — Дуську зарезал! — и смотрит на меня, улыбается. — Все одно она не ест, не пьет, тебя ждет…
Все. Как отрезало у меня. Смотрю я на Мишу, а его нет. Так и никогда после не было. Даже когда помирал, да Настя прибежала, чтоб я попрощаться пошла… Федя мой уже погиб тогда, Настя плачет:
— Помирает, помирает, приди, простись, просит только тебя…
Пошла я. А бомбили элеватор, маслозавод и мукомольный завод… Вхожу, а он лежит в саду, на панцирной кровати, прямо на сетке, повернул голову в мою сторону, шепчет:
— Прости, Оля.
Я молчу, села. Самолеты гырчат в небе, он опять шепчет:
— Оля, прости.
Улетели самолеты, отбомбились, тихо стало. Он и говорит:
— А вот интересно мне, за счет чего они за воздух цепляются?
— Кто? — спрашиваю я.
— Аэропланы.
— Не знаю, Миша, — говорю, — за что они там цепляются…
Сидим, молчим. Настя вокруг шамором увивается. А мы молчим. Собралась я уходить, вечереет уже. Он шепчет мне:
— Оля, я этой ночью помру.
— Наверное, — отвечаю.
— Оля, хоть чуть-чуть меня жалко?
— Жалко, Миша.
— Прости меня, Оля.
— Прощаю я тебя, Миша, или мы не русские люди. Только вот забыть не могу.
Он прослезился, да и я тоже чуток.
— А я виноват?! Виноват?! — кричит он мне вслед, я уже за палисадник вышла. — Что я видал в жизни той, — кричит, — акромя крови да работы, пота и слез голодных! Чего я видал, зачем вы меня все осуждаете?!
Вышла я на улицу, калиточку притворила, пошла.
— Вернись, Оля! Вернись, Оля! — шумит его голос.
Вот до сих пор в ушах голос. Теперь думаю, надо было вернуться, да посидеть, да проститься по-человечески… По-родственному. Теперь-то я понимаю, когда вон сама трижды бабка, а тогда обида была. За избитую, измордованную жизню мою.
Приехал тогда Федя свататься. Подъехал в новом картузе, хромовых полусапожках. Шумит со сватами:
— Где товар тут у вас, надо поглядеть, у нас купец есть, дорого заплатит.
— Какой купец там у вас, покажьте его.
Выводят сваты Федю мово, мне-то из окошка все видать, говорят:
— Э-э-э, мы думали, тут у вас купец, а он какой-то мухортиком. Нам думать надо, потому как расстроены мы шибко.
А сватами Кучугуры были, оба воженые да брехливые, не перебалабонишь никогда. Это дядя Павел их попросил вместе с Федей. Они же наши друзья, вместе на улицу ходили, гулевали.
Шумят Кучугуры:
— А у вас-то денег хватит? У нас товар дорогой!
Вижу, достает Федя бумажные деньги, стал одаривать сватов. А они ворота еще не открывают, через ворота берут деньги, на солнце смотрят, нюхают те бумажки… Смех тут, народу полно.
— Ну, — говорит Федя, — открывай ворота…
— Эх ты, какой быстрый! — говорят Кучугуры. — Мы пока тебя здесь догола не разденем, чтоб рассмотреть получше, не пустим, в хаты! Может, ты какой бракованный!
А я с дядей Павлом предупреждала Федю и его сватов, что три раза дашь денег, а потом, не уступай, а то все деньги отберут. Это ж Кучугуры! Что тот, что другой — не пойми чего…