— Идите вон на соседние улицы, — шумят, — да там и сватайтесь! Там вон девки кривые да хромые! А у нас первый класс!
Смотрю, Федя со сватами совещаются, растерялись. Потому как еще платить и на крылечке, и в хатах, во всех комнатах… Пока до меня-то дойдут… Так и по миру пойти можно.
Я говорю дяде Павлу:
— Пойдите скажите вы им, Кучугурам, хватит. Пусть ворота отворяют.
А там уже — шлея под хвост! Шумят:
— А-а-а-а! Так и знали мы, что жених-то без денег!
Друзья называются, вместе на улицу ходят.
Ну, что тут делать? Денег-то у Феди осталось мало, я сама-то их считала, перед тем как ему ехать. Что делать? А народу-то страсть! Полная улица! Дядя Павел дает сто рублей, что подарить хотел нам, наверное, дочке своей младшей:
— Давай дуй через забор, к соседям, да чтоб никто не увидал, упаси господи… Да к сватам смотри подойди, а не к Феде, сунь денег… И смотри, чтобы никто не увидал!
Девчонка тут побежала, нам все видать, подходит бочком, бочком… По сторонам, смотрит, только деньги-то сватам, Кучугура-младший орет, блажной:
— Э-э-э! Так дело не пойдет!. Эт вам сродствия невесты денег сувают! Нас не проведешь! Мы — глазастые!
Я в слезы — что делать? Дядя Павел на улицу вышел, одного подзывает, говорит что-то. Тот глазами заводил, заводил… Открыли ворота.
Усватали. Повезли в сельсовет расписываться. Оттуда к церкви. На двух панских рессорных бричках, я после на таких и не ездила, — с колокольчиками, с гармошками. К церкви подъехали, поп на крылечко, крестом осенил, а Феде в нее идти нельзя. Из партии выгонят. Постояли перед входом, батюшка смеется, смотрит, повернулся и назад пошел. Только и сказал:
— Эх, неверные!
Ну, объехали вокруг церкви три раза, старики попросили, попу помахали и назад. К нему. Двенадцатой к столу, к чугуну тому, который потом я мыла столько раз. Подъехали, помню, вышла его мать, бабка Сипалка, и на крыльце на нас жменю душистого-душистого хмеля как высыпала! Дух! Так я и задохнулась, помню, от духа того!..
Свекровь моя, бабка Сипалка, мать Федина, долго прожила, до ста трех лет. Сидела на сундучке последних лет десять, не слезала. Я, помню, пришла к ней году в пятидесятом, пришла как бы разрешения спросить за Илью выходить, за второго мужа. Только заикнулась, она так и говорит:
— Ясное море! Оленька! Что ты спрашиваешь? Конечно, милая, иди, иди. Трое детей, мал мала меньше, а так хоть и отец какой-никакой. Да и не вернется Федя. Девять лет писем нет!
Достала из сундучка чекушку, из-за образов рюмки, смеется:
— Это я от снох прячу да от дочек, пить не дают, собаки.
Разлила, чокнулись мы с ней, благословила она меня, как-никак вместо мамы была, пять лет вместе в одной хате прожили. И пошла я за Илью. Да недолго была за ним.
…Время тогда, сразу после первой свадьбы, было мутное, Федя дома и не бывал почти. Жили мы в той маленькой хатенке, где и одиннадцать душ, кроме меня. Федя ездил ловить бандитов. Однажды приходит, смеется. Говорит, поймали вора одного в Етеревке, а тот на допросе заявляет:
— А я, начальничек, тебе родня.
— Какая ты мне, в чертях, родня?
— Родня, родня! Я у твоей жены да брата его коня украл как-то.
Федя смеется, рассказывает. Говорит, деньги предлагал, у него много денег взяли. Вор был первостатейный. Я потом спрашиваю Федю:
— Федя, — говорю, — а что с братом снохиным?
— Расстреляли, — говорит.
Я так и онемела. Чуть погодя спрашиваю:
— А кто стрелял, Федя? Не ты ли?
— Нет, зачем, — говорит, — я ловлю. Стреляют другие.
Вот так и жили. Врезалось мне то в память. Работа тяжелая у него была. Золовки дома меня поклевывают, интеллигенткой называют. Это им завидно, что Федя меня грамоте обучил, книжки всякие носил, читал вслух, поначалу мне, а потом, и Васеньке, первенцу нашему. Но он меня в поле не пускал. Говорит своим сестрам:
— Вас сорок Агафонов, а жена у меня одна! Да и невкусно готовите вы, а Ольга додельная, чисто и вкусно все — глаза радуются за стол садиться, как она готовит.
Ну, ясное дело, золовкам завидно, да неприятно… А Васенька народился, вовсе тяжело. Надо отделяться, да и дядья мне говорят:
— Оля, у Феди жалование хорошее, руки золотые, чего вы там чужие стены подпираете?
Ушли мы на квартиру. Напротив его дома, где свекровь с золовками жили, был дом. Стали жить, поживать да добра наживать. А хатенка-то летняя. Ну, принес Федя с работы «буржуйку», ящик принес, на него, примус поставил. Кастрюлю бабка Сипалка дала. Ну, и кровать панцирная. И собака Стрелка. Вот и все, что мы нажили. Ладно. А собака та повадилась мясо у меня из борща воровать. Чуть я отвернусь, а мяса в борще нет. Что такое? Я Феде жалуюсь, говорю, как же она, шельма, из горячей воды мясо зубами берет, она же не кошка, лапой не зацепит. А Федя смеется, говорит: