Все — Флорибелла, стражники, слуги, служанки, пажи и оруженосцы, привлеченные разговором этих двоих и столпившиеся в дверях, невольно вскрикнули и зажмурилась. Но уже через секунду оруженосцам пришлось броситься между ними, ибо Бодуэн с яростным воплем рванулся к своему противнику с кинжалом в руке. — Что здесь происходит? — прогремел голос старого барона де Мортрэ. Вдвоем с супругой он только что появился в зале. — Раймон, я думал, ты обучен правильно вызывать на поединок, не роняя своей чести и не оскорбляя других! Я не знаю, что за ссора у вас вышла, но перчатку можно было бросить на пол! Удар по лицу смывается только кровью. — Я затем и прибыл, мессир, чтобы смыть кровью…и не один удар, — Раймон чуть поклонился ему, но голос не смягчил. — За тобой выбор оружия, Бодуэн. Бьемся насмерть. — Насмерть! — повторил тот и выбрал секиру, ибо считался мастером в таком бою. Встреча была назначена через час, в буковой роще неподалеку от замка. Раймон направился к выходу, не говоря больше ни слова, а Бодуэн со своими родителями прошел в оружейную. В зале осталась лишь Флор, белая, как известь, с льющимися по щекам слезами. — Будь проклята, проклята! — беззвучно шептала она. — Все из-за тебя!
Армель вернулась домой после своего паломничества, не чувствуя никакого облегчения. Однако же, слова неизвестной женщины-паломницы прочно сохранились в ее памяти и должны были направить ее по новому пути. Тем более, что отголоски этих речей Армель ещё раньше ощутила в своем сердце, но была слишком юной и неопытной, чтобы сразу осознать их. Оттого, что она сильно любила мать, ей было трудно простить отца и принять его помощь, это было для нее чем-то вроде предательства. Оттого, что она всем сердцем полюбила Раймона и была готова отдать жизнь за него, ей было трудно принять, что ему это, может быть, не нужно. Что ж, она больше не станет навязывать ему свою любовь, а его жалости не примет. Слова паломницы о том, что, только став богатой и знатной, она сможет посмеяться над теми, кто прежде унижал ее, до сих пор звучали в ушах и жгли сердце, как раскаленные угли. Вообще, зачем жить сердцем? Зачем кому-то верить? Она научится жить разумом и будет делать только то, что нужно. Оставалось лишь сообщить отцу о своем согласии ехать к нему, и это было самое трудное. Но мысль о том, что верный Гуго, который спас ее, да и всегда был скорее другом, чем слугой, сейчас скрывается в лесу, как дикий зверь, заставила ее действовать. Она позвала Берту. Язык плохо слушался, когда она велела своей верной кормилице ехать в отцовский замок. Берта коснулась ее лба и всплеснула руками. У Армель началась лихорадка. В этот же день она слегла в постель. Вместо Берты к барону поехал священник. Через два дня барон де Корбэ прибыл за дочерью. Армель смутно помнила, как чуть-чуть покачивались на лесной дороге закрытые конные носилки, в которых ее везли. Свет почти не проникал сквозь опущенные ковровые занавеси, и это было даже приятно. Теплое лисье одеяло оказалось легким и мягким на ощупь, и лежать под ним было очень удобно. Большую часть пути она спала, а когда просыпалась, Берта поила ее лекарственным отваром. Приглушенные голоса доносились словно бы из-за плотного тумана. — Как она? — этот вопрос очень часто задавал мужской голос. Или она просто порой бредила и поэтому казалось, что часто? — Ей лучше. Главное — сейчас побольше спать, тогда силы быстро восстановятся, — это говорила Берта. — Я даю ей нужные травы…
Потом она действительно надолго погрузилась в сон и не хотела просыпаться, ибо видела самые прекрасные на свете глаза под черными арками бровей и блестевшие в улыбке жемчужные зубы. Она уговаривала себя, что забудет это… Забудет его, но немного позже, когда проснется, а сейчас, во сне, пока прежняя жизнь не закончилась, ещё совсем чуть-чуть поговорит с ним! Она даже не услышала, как прогрохотали копытами кони, въезжая на мост…