В этот день в дом Жанны проник некий Кристоф, которому эта низкая услуга была щедро оплачена. Он был другом детства девушки, и так же беден, как она. А золото давало ему возможность вырваться из болота нищеты и снарядить отряд наемников…
Жанна открыла дверь своему другу, не предчувствуя беды. Зелье, которое он добавил ей в воду, имело страшную силу. Примчавшийся вскоре Жильбер де Корбэ увидел свою возлюбленную в объятиях Кристофа. Золотые волосы, к которым только он один имел право прикасаться, так же мягко блестели и струились под пальцами другого мужчины! Дальше все было просто. Со свойственной ему горячностью барон вычеркнул ее из своей жизни.
— Я даже не выслушал ее, — тихо проговорил он. — Мне стыдно признаваться тебе в этом, но, когда Жанна попыталась встретиться со мною на другой день и объясниться, я ответил, что у меня есть глаза, и это избавляет меня от разговоров со шлюхой. И даже эти жестокие слова я передал ей через слугу, а не сказал сам!
Теперь я понимаю, как был жесток, но тогда… Через два месяца я обвенчался с Гизеллой. Я настрого запретил упоминать имя Жанны в моем присутствии, и потому о ней вскоре забыли. Я узнал о твоем рождении случайно, когда тебе, Армель, было уже два года! И лишь усмехнулся тогда, считая твоим отцом другого.
К тому же, Гизелла тогда только что родила нашего первого сын, Леона, я был в восторге от него и очень быстро опять забыл о Жанне. И она не напоминала о себе…
— Она смотрела на дорогу каждый день, — проговорила Армель, подавляя глухое рыдание. — Думаю, нет смысла говорить, как я проклинаю себя, Армель. — Рассказывайте дальше, — сказала она. — Я уже упомянул, что мой сын Леон был просто на диво красивым и здоровеньким. Родившиеся после него Жиль и Амори оказались так же прекрасны. Гизелла была мне хорошей женой — красивая, обладающая безупречным вкусом, отличная хозяйка. Любовь ее к детям была даже болезненна. Теперь я понимаю, что в душе ее не было мира и покоя. Я иногда это чувствовал, хоть и не мог понять причины. Потом, много времени спустя, я понял, в чем дело. В своем стремлении заполучить меня в мужья, в своей безумной любви она была готова на все. О нет, я не оправдываю ее поступки, Армель. Я сначала долго не мог понять, как она могла. Но потом столько размышлял об этом, что начал думать, как думала она, и тогда наконец понял. В свои восемнадцать лет она не смогла понять, что не будет счастлива, обретя любовь такой ценой. Она не думала, что между ею и мной всегда будет незримо присутствовать женщина, которой мы сломали жизнь. Женщина и ребенок. Мне было тогда легче, ведь я ничего этого не знал. А Гизелла… Она гнала от себя мысли о содеянном… Это были еще не муки совести, они пришли позже, а пока только страх разоблачения. И вот однажды ее служанка перехватила письмо, предназначенное мне. То самое, от Жанны, написанное за день до ее смерти! В нем твоя матушка никого ни в чем не винила, но клялась мне своей бессмертной душой, которая вот-вот должна была предстать перед Богом, что чиста передо мною. Клялась, что ты моя дочь и молила позаботиться о тебе, когда ее не станет. Гизелла была в смятении. Она понимала, что, попади письмо ко мне, все выяснится. Ведь перед вратами вечности не лгут! Она не знала, что делать и лишь раз за разом перечитывала письмо, которое успела выучить наизусть. Тогда Гизелла еще могла хоть отчасти исправить зло. Но выбор ее был иным, и письмо полетело в огонь. Так я не проводил в последний путь мою милую Жанну.
Но ровно через год я шел за гробом моего Леона. Мальчик упал во время прогулки в реку. Был уже ноябрь, и тяжелая одежда потянула его сразу на дно! Мое горе трудно описать, Гизелла же чуть не сошла с ума. Прошло еще два года, мы только начали оправляться после этой потери, и вот — смерть Жиля. Несчастный мальчик, ночуя в охотничьем доме, угорел насмерть по недосмотру слуг… которые тоже не выжили. Так в усыпальнице замка появился еще один мраморный гроб. Гизелла стала черной от горя и то бродила целыми днями по переходам замка, то молилась, то бросалась с рыданиями обнимать единственного оставшегося у нас ребенка. Я и сам был убит горем. Еще два года прошли в непрестанных молитвах. Гизелла требовала служить молебны об упокоении наших детей все чаще и чаще, днями и ночами молилась в часовне, но не находила душевного покоя. Она стала мрачной и раздражительной, слезы чередовались с приступами жестокости, все чаще мне приходилось вступаться за кого-нибудь из слуг. Я уже с трудом удерживал ее от безумных поступков, но если бы не Амори, и сам не выдержал бы. Казалось, нас преследует какое-то проклятье.