Элис поставила пустую чашку на подлокотник скамейки:
– Возможно, вы правы.
Продавец довольно улыбнулся и кивнул:
– Я же говорил. Каждому свое искусство.
– Что вы знаете о Томасе Байбере?
Зачем ей вздумалось спросить? Может, потому что она подумала об Агнете, а думать о дочери, не вспоминая о нем, она теперь не могла.
– Байбер? Я знаю, что будь у меня хоть одна его картина, я бы не работал. Ни здесь, ни где-либо еще. Увы, мои карманы не настолько глубоки, да и не продается уже ничего. Все его картины в музеях, за исключением тех немногих, которые разобрали по частным коллекциям. В Нью-Йорке и Майами, кажется. Возможно, в Японии. – Казалось, ее вопрос сбил его с толку. – Не думал, что вы серьезный коллекционер. А еще уверяли, будто никогда не интересовались искусством.
– Не столько серьезный, сколько любопытный. Просто знаю имя. А о самом художнике толком ничего. Так он талантлив?
– Не то слово. Он был гениален.
Оглушающая волна поднялась внутри нее, и она закрыла глаза, стискивая пальцы в кулаки и ожидая знакомого удара более острой боли. Такой вариант не приходил ей в голову. Томас, которого она знала, застыл между тридцатью и сорока годами, уверенный в себе и неутомимый. Теперь ему было бы семьдесят с небольшим.
– Когда?
– Что когда? Ах, нет, я не думаю, что он скончался. Но двадцать лет назад он перестал писать. И с тех пор ни слуху, ни духу. Довольно загадочно, учитывая, что он до последнего был весьма плодовит. Но я понял! Вот почему вы спрашиваете о нем – из‑за птиц! Проверяли меня, да? Нет, я не возражаю. Кому охота работать с дилером, у которого нет ни знаний, ни опыта. А вы дока!
Настал черед Элис растеряться.
– Кажется, я не совсем понимаю.
– Ждите здесь. Я мигом.
Он бросился в магазин, и, заглянув в окно, Элис увидела, что он перебирает стопку больших книг, перелистывает страницы, ищет что-то под столом. Когда он снова вышел на улицу, под мышкой у него был огромный том «Искусство Томаса Байбера» под редакцией Денниса Финча. Он сел рядом с Элис, положил книгу на скамейку и принялся листать ее, пока не добрался до середины, где помещались цветные иллюстрации. Он зачитал ей один из параграфов:
В 1972 году творчество Байбера претерпело метаморфозу, но по-прежнему не вписывалось в рамки и не подчинялось никакому конкретному стилю… Здесь нет ничего хрупкого, мечтательного. Ни самому художнику, ни тому, кто смотрит на его работу, негде спрятаться. Все непосредственно и первозданно. Человеческие ценности волшебным образом переносятся на холст, смягчаются и оттачиваются, дробятся и собираются воедино. Хотя этим работам присущи определенные мотивы – часто встречается намек на воду, силуэт птицы – и повторяющиеся элементы, за исключением обращенной внутрь себя сложности, контекст, в котором мы их видим, никогда не повторяется от картины к картине. Эти работы объединяет ощущение потери, исчезновения, тоски (см. рис. 87–95).
– Тысяча девятьсот семьдесят второй. Он прекратил писать через пятнадцать лет после этого. Но посмотрите на эту иллюстрацию. Видите птицу, там, в углу? Их не всегда легко разглядеть. Вот на этом лоскутке синего.
Элис не нужно было повторять год, чтобы она догадалась о причине метаморфозы в творчестве Томаса. И не нужно было смотреть на фотографию картины, чтобы узнать птицу. Что я наделала, Томас? Что я наделала?
– Голубая гуирака, – проговорила она.
– Я не разбираюсь в птицах так хорошо, как вы, поэтому поверю вам на слово. Томас Байбер был невероятно талантливым. Обидно, что он перестал писать.
Обиды окружили ее со всех сторон. Элис нетвердо встала на ноги и пошатнулась:
– Спасибо за кофе. Простите, что отняла у вас так много времени.
– Напротив, это я вас должен благодарить. Давно не вспоминал о Байбере. Пересмотреть его работы, пусть даже на страницах книги, большое удовольствие, – он поднялся и склонил голову в ее сторону. – Надеюсь, вы приятно проведете остаток дня. Может, еще увидимся, если вы не спешите уезжать из города.
– Может быть.
Элис думала только о том, чтобы скорее вернуться в номер. Она маневрировала между туристами, толпившимися у магазинов, и парочками, гулявшими под руку; обходила стороной летние площадки кафе на тротуаре и большие скульптуры в дверях сувенирных лавок. Гостиничный лифт поднимал ее наверх медленнее, чем опускал вниз, и она дольше возилась с электронным ключом номера – красная лампочка над ручкой упрямо не хотела загораться зеленым. Оказавшись внутри и заперев за собой дверь, Элис подошла к деревянной полке для багажа, где лежал ее чемодан, запустила руку под одежду, которую еще не распаковала, и стала пробираться по дну, пока не нащупала тяжелый, толстый носок. Выдернув носок из чемодана, она принялась натягивать его на руку, пока пальцы не коснулись прохладного фарфора. Она вытащила статуэтку голубой гуираки и повалилась на пол.