Когда в комнате стало настолько светло, что у Элис заболели глаза, она начала проверять свое тело: повернула одну ступню, потом другую, медленно подвигала каждой по матрасу, пока не согнулись колени, потом осторожно вернула их назад. Она рисовала круги на тыльной стороне запястья и шевелила пальцами, как будто лениво играла на пианино, ударяя по невидимым клавишам, чтобы проверить свою гибкость. С опаской перекатившись на бок, она приготовилась к предупредительной вспышке протеста, но боль была терпимой. Элис взяла телефонную трубку и заказала завтрак в номер: гренок без масла, зеленый чай и яичницу-болтунью из одного яйца. Потом села и потянулась за халатом к краю кровати, тому самому месту, где сидел Томас. Она зарылась в халат лицом, надеясь уловить его запах, но почувствовала только кедр и шалфей – соли, с которыми принимала ванну накануне.
Завтрак был безвкусным, а одежда, которую набросила Элис, ничего не весила. Когда она вышла на улицу, воздух оказался колючим, а перила лестницы покрылись инеем, словно кто-то важный решил, что если в четверг была осень, то в пятницу будет зима. Коридорный вызвал такси, и она назвала водителю адрес.
– Отличный денек сегодня, – сказал он.
– Да, – ответила Элис, глядя, как магазины и низкие дома с плоскими крышами проплывают мимо, превращаясь в одну размытую кляксу. Она повернулась к окну, чтобы пресечь всякие попытки продолжить разговор. Короткие кварталы были заставлены машинами, и водитель поворачивал резко, то в одну сторону, то в другую, пока Элис не заблудилась в лабиринте кирпичных стен и высокой травы. Наконец машина въехала на подъездную аллею и остановилась на полпути к дому.
– Приехали. Калле Санта-Исабель, одиннадцать.
Они добрались быстрее, чем она ожидала. Дом оказался небольшой глинобитной постройкой, опрятной на вид, с низким заборчиком и парадным крыльцом, окаймленным кустиками медного бородача и серебряной травы. По верхней кромке забора были расставлены бумажные пакеты, а на парадной двери висел венок из кедра.
– Не знаете, зачем эти пакеты?
Таксист повернулся к ней и прищурился так, будто она была самой непонятливой туристкой из всех, кого он возил.
– Фаролитос. На дне каждого пакета песок и свеча. Во времена моего прадеда на углах домов разжигали костры, чтобы осветить дорогу к Рождественской мессе. Пожаров, наверное, была уйма, а? Теперь мы используем бумажные пакеты.
– Не могли бы вы подождать меня? – Элис протянула водителю двадцать долларов и вышла из такси. – Я недолго.
Она стояла у машины, придерживаясь за нее рукой и думая, что, если никуда не сходить с этого места, она будет в безопасности. Речь, которую она заготовила по пути – Я ищу женщину, которая тут жила. Я подруга ее тети. Умер родственник, и мы пытаемся найти ее – вдруг показалась неуместной. Она заблудилась на чужой земле и не знала языка, который бы здесь поняли.
Водитель просигналил, опустил стекло с пассажирской стороны и крикнул:
– Леди! С вами все в порядке?
Элис кивнула, не отрывая глаз от парадной двери, от венка, и думая, что тяжело будет только в первый раз. Сделав это однажды, она уже сможет расспросить сотню незнакомцев в сотне разных домов, если понадобится. Ноги понесли ее по плитам мощеной дорожки, потом через широкий зазор в стене – в сад, засаженный перепончатой лебедой и сумахом, медвежьей ягодой и терескеном. Она остановилась.
Сад был полон скульптур, произведений современного искусства из нержавеющей стали. Фигуры были разных размеров, но их роднила некая текучесть движения. Это могли быть абстрактные скульптуры или просто заготовки, Элис не сказала бы наверняка. Солнечные лучи играли на них. Элис провела пальцами по изгибу одной из тех, что стояли у дорожки. Металл, прохладный и гладкий, легко скользил под рукой, и с первого же прикосновения делалась очевидной его солидная масса.
Парадная дверь была выкрашена насыщенно-оранжевой краской, знакомым цветом горько-сладкого. Элис не успела опомниться, как ее рука уже стучала по дереву, и тихое эхо ударов отдавалось ей в самое сердце. Она ждала звука шагов и надеялась услышать тяжелую мужскую поступь, полагая, что мужчина будет настроен менее подозрительно. Но шагов не было слышно. Не было слышно ничего, кроме урчащего двигателя такси. Она снова постучала и прислушалась – и снова ничего.