– Я знаю, что такое триптих. Может, наш город и маленький, мистер Джеймсон, но с вашей стороны было бы разумнее не составлять предвзятого мнения о людях, которые здесь живут, не узнав их как следует. А я сомневаюсь, что вы намерены пробыть здесь достаточно долго, чтобы это сделать. Почему вы думаете, что остальные панели здесь?
– Потому что Байбер сказал, что отослал их ей.
Финей внезапно вскочил, чуть не перевернув стул, на котором сидел. Зол он был или растерян, Финч не мог сказать наверняка, но тон Стивена, к которому Финч давно привык, не помогал делу.
– Сейси, мы и так злоупотребляем вашим гостеприимством, но не мог бы я попросить вас еще об одном одолжении? – сказал Финч.
Женщина все это время стояла рядом и слушала.
– Мистер Джеймсон страдает от низкого уровня сахара в крови и, как правило, становится невыносимо грубым незадолго до потери сознания. Не могли бы вы найти для него что-нибудь на кухне?
Сейси кивнула, возможно, почувствовав, что в их общих интересах разделить Стивена и Финея, пока они не затеяли драку. Хотя, судя по украшенному глазу Стивена, в этом случае он бы снова оказался слабейшей стороной.
– Пойдемте со мной, мистер Джеймсон. Я как раз готовила мамалыгу с чеддером и жареную свинину на ужин. Получилось много, так что я с удовольствием угощу вас. Вы когда-нибудь ели мамалыгу?
– Я ел маисовую кашу.
Сейси рассмеялась:
– Так вот, если вы не обваляли ее в муке и хорошенько не обжарили в сливочном масле до золотисто-коричневой корочки, а потом не приправили ее медом, то вы не пробовали мамалыги, мой бедный мальчик.
Стивен увязался за ней, как доверчивый щенок, и, когда он отошел достаточно далеко, Финч сел прямо и твердо поставил ноги на пол.
– Мистер Лепин, у меня получается из рук вон плохо. Я пришел сюда, чтобы сдержать обещание, обещание, которого не должен был давать. Я не знаю Элис Кесслер, а вы не знаете Томаса, но какими бы недостатками они ни обладали, у меня нет сомнений в том, что из них двоих Элис более достойный человек. Вы настроены против Томаса Байбера. Я не могу вас в этом винить. Я испытал схожие чувства, когда впервые увидел картину, и временами мне приходилось напоминать себе, что это картина, а не фотография. Перед вами видение Томаса, его интерпретация и его воображение. Он далеко не святой, но в таланте ему не откажешь, и этот талант поистине велик.
– Вы пообещали ему что-то. Значит, он ваш друг?
Финч улыбнулся и покачал головой.
– Вы задаете сложный вопрос. Были времена, когда я считал, что, возможно, мы друзья. Но однажды пришел к выводу, что он не способен на такие отношения, как дружба. По крайней мере не в том смысле, который вы или я можете вкладывать в это понятие. Я изучал его и его творчество столько лет, что уже и не сосчитать. Как и большинство художников, которых я встречал, его бывает трудно понять и еще труднее близко узнать. Томас живет во власти своих внутренних демонов. На моей памяти у него не было отношений, которые длились бы больше года, и он совершенно наплевательски относится к своему здоровью. Его первая реакция на всех и вся – подозрительность, ибо он считает, что если человек хочет с ним встретиться, тому от него что-то нужно.
– Простите, что так говорю, но он не производит впечатления хорошего человека.
– Да. У меня получается не особенно радужный портрет, правда? Суть в том, мистер Лепин, что, к сожалению, так можно сказать о любом из нас в какой-то момент нашей жизни. Не находите?
Финей подумал и сказал:
– Возможно, вы правы. Но это не вызывает у меня желания ему помогать и не объясняет, почему этим занимаетесь вы. Он вам платит?
– Нет. Моей единственной наградой будет увидеть, как еще одна из его работ откроется миру. Но вы ничего не знаете о двух недостающих панелях, не так ли?
– Простите. Нет. Странно, что я не задумывался об этом раньше, но с тех пор, как Натали и Элис переехали в этот дом, на его стенах не висело ни единой картины. Множество зеркал – это, конечно, от Натали – но ни одного произведения искусства.
– Она вам не нравилась?
– Натали умерла два месяца назад, поэтому моя симпатия или антипатия к ней мало что меняет.
Вид у Финея был искренним, но равнодушным. Финч понял, что у этого человека есть свой код, которого ему не взломать.
– Мистер Лепин, я должен сказать вам еще кое-что. В конце октября у Томаса случился удар, почти сразу после того, как он попросил нас с мистером Джеймсоном разыскать пропавшие панели картины. Он не может говорить, его состояние очень тяжелое. Прогнозы врачей не слишком оптимистичны, – Финч глубоко вдохнул. Если Финей догадывался, о чем он хочет сказать, то не подавал виду. Но если Элис не доверила ему тайн своего прошлого, то что можно, а что нельзя ему говорить, и какое действие возымеют его слова?