– Это единственное место, где он их замечает, – объяснила она Финчу, когда тот усомнился в ее несколько нетрадиционных методах. – И теперь они оплачиваются, верно?
Это было правдой, и в какой-то момент миссис Блэнкеншип отважилась посягнуть на саму квартиру Томаса: стала приходить по нескольку раз в неделю, чтобы собирать стаканы, расставленные по всевозможным плоским поверхностям комнат, и переносить их все к раковине.
– Почему ты не предоставишь его самому себе? – спрашивала Клэр.
– Он мой друг. У него больше никого нет.
– Он использует тебя. И ты ему позволяешь. Я не понимаю почему.
Как объяснить ей, если он не мог объяснить это самому себе? Он достиг возраста, когда перспективы перестают быть туманными, и большего, чем есть сейчас, у него уже никогда не будет. Он отделял личное удовлетворение от профессионального… чего? Разочарования? Слишком сильное слово. Быть может, посредственности? Он считал, что личное и профессиональное нужно разделять, одно не умаляет другого. Но Клэр принимала любую его неудовлетворенность на свой счет, как будто от ее желания зависело, станет он великим или нет. В стенах своего дома Финчу посчастливилось быть самым важным человеком в мире. За ними его успех был ограничен. Ему не суждено срывать аплодисменты, с его именем не будут употреблять превосходные степени.
– Если бы не Томас и скандальная слава, которую он снискал, мы, дорогая, могли бы есть бобы из жестяной банки, а не… – он поводил вилкой над их обедом: вырезкой в кабачковом соусе, лисичках с каштанами и марочным «пино нуар», окрасившим его бокал рубиновым сиянием.
– Значит, твои книги писались сами собой? Твои достижения ничего не стоят?
Клэр на мгновение закрыла лицо салфеткой, а когда она вернула ее на колени, ее щеки были влажными.
– Что такое?
Финч успел перебрать в уме дюжину катастрофических сценариев.
– Тебе кажется, что ты не раскрылся? Из‑за брака и ребенка? Получил от жизни меньше, чем хотел?
Его реакция была непосредственной и мгновенной. Он яростно замотал головой, пытаясь перебить Клэр. Он мог желать большего успеха, но только не за счет семьи. Если бы пришлось выбирать, это был бы самый простой выбор. Клэр сжала его руку, и он позволил ей продолжить.
– Дело в том, каким ты приходишь от него. Растревоженным. Не в ладах с собой. Ты окидываешь взглядом эти комнаты, как будто за время твоего отсутствия что-то изменилось. Как будто все стало меньше. Тусклее.
Финч был ошеломлен.
– Я не осознавал этого.
– Тем хуже. Значит, это очень глубоко.
Она смотрела на зубцы вилки.
Финч поднес ее руки к губам и стал целовать запястья, сначала одно, потом другое. Его потрясла мысль, что он дал жене повод усомниться в том, как много она для него значит.
– Я не опустился, Клэр.
– Я тоже так не думаю. Я считаю, что ты стал в точности тем, кем хотел быть. Человеком с большой буквы. Только я не уверена, что ты сам это понимаешь. – Она закрыла глаза, потом осторожно на него взглянула. – А Байбер? Что бы ты сказал о нем?
– Я бы сказал, что он тоже стал тем, кем хотел быть. Человеком с большим талантом.
– Это он опустился, Денни. Взял от жизни только талант. И когда придет его время, он поймает себя на мысли, что больше всего на свете хочет иметь то, что есть у тебя.
После этих слов его любовь к жене стала еще сильнее, хотя он сомневался, что Томас будет думать о нем на закате дней. И все же жило в Финче что-то, какой-то неуправляемый элемент, который жаждал того, что имел Томас, не ценой собственного богатства, а в дополнение к нему. Талант Томаса был одеялом, согревавшим его ночью, пищей, которой он жил, воздухом, которым он дышал. Талант переживет его на много поколений. Финч был достаточно честен, чтобы признаться в этом хотя бы самому себе. Такому наследию не грех позавидовать. Неужели так плохо, если лучи солнца Томаса скользнут и по нему? Если он согреется толикой их тепла?
До остального ему не было дела. Длина очереди, в которую женщины выстраивались к Томасу, была обратно пропорциональна времени, которое он тратил на каждую. Когда Томас уставал от общества очередной поклонницы, ожидалось, что дама уйдет с честью, без сцен и истерик, и ее быстро заменит другая. С точки зрения Томаса, объяснений не требовалось.
Но годами обходиться без серьезных отношений? Финч пытался представить для себя такую жизнь, но не мог. Потеря жены опустошила его. Даже теперь он просыпался среди ночи и обнаруживал, что тянется к ее стороне постели, обнимает ее недостающий силуэт. Как бы больно ему ни было сейчас, жизнь, в которой Клэр не нашлось бы места, была бы еще хуже. То же самое касалось Лидии. Переливы ее голоса, траектории, которые описывают ее руки, когда она ходит, привычка покусывать указательный палец, когда нужно принять важное решение. Все это навеки отпечаталось у него в сердце. Стереть это невозможно.