– Надо вызвать врача.
Волосы Натали были стянуты в мокрый от пота узел, и Элис в молочном луче фонаря заметила, как ее щеки расцветают красным. Она провела ладонью по лбу, села на корточки рядом с Элис и укрыла одеялом ее живот.
– И как я, по-твоему, это сделаю, Элис? На улице ураган. Послушай меня, – она отмахнулась от протянутой руки. – Нет, послушай меня. Телефонные линии нарушены. Никто не приедет. Мы одни.
Ее спина должна была вот-вот лопнуть, Элис не сомневалась в этом. Все внутри нее было на грани взрыва, а она думала лишь: «Пускай. Пусть меня разорвет на миллион осколков, только бы ребенок остался цел».
– Натали, обещай, – она собрала остатки сил и вцепилась в руку сестры мертвой хваткой, еще сильнее стиснув ее на новой волне боли. – Не допусти, чтобы с моим ребенком что-то случилось. Обещай.
– Помолчи. Тереза знает, что делать. Она уже делала это раньше, правда, Тереза?
Та кивнула, но глаза у нее были стеклянными от страха. Элис видела, как бледные пальцы Натали раскрылись веером на плече Терезы, соединив их троих в одну связку. «Мы как стая обезьян», – подумала она, начиная бредить.
– Обещай. Kaboutermannekes.
– Элис, – Натали схватила ее за плечи и больно встряхнула. – Перестань нести околесицу, иначе клянусь, я в тебя чем-нибудь запущу. Я не могу думать.
– Не дай нашим душам потеряться. Обещай.
– Тебе нужно сесть. Закуси это и отпусти мою руку.
Натали оказалась у нее за спиной и приподняла ее. И еще появилось влажное полотенце с каким-то медицинским привкусом – горло обожгло алкоголем. Элис почувствовала, как руки Терезы скользнули под одеяло и по ее животу.
– Не тужься, пока Тереза не скажет. Слышишь меня, Элис?
Она кивнула и сильно закусила полотенце.
– Tijeras, – сказала Тереза. Ножницы.
Тогда Элис принялась вырываться, отбиваться от них, от всего этого.
Натали заломила ей руку, отвесила пощечину и заверещала:
– Черт тебя подери, Элис! Они на потом. Для пуповины. Тебе нужно успокоиться. Ты навредишь ребенку, если будешь продолжать в том же духе. Поняла?
Потом ее пронзила настолько острая боль, словно у той были свои зубы и свое дыхание, а следом в голове раздался чудовищный хруст, который понесся вниз по позвоночнику, как снаряд, воспламеняя на своем пути каждый нерв. Тело разгоралось, как уголь в камине, от оранжевого к белому, потом затряслось, пытаясь отделить самое себя от сердцевины. Какая-то сила владела ею теперь, сила, заставлявшая извиваться и брыкаться, она нарастала в горле и вырывалась воплями под стать урагану. «Дом рушится, – думала она. – Дом крошится вокруг нас». И хотя Элис была уверена, что ее глаза открыты, куда бы она ни смотрела, повсюду была только чернота.
– Я родила девочку.
Она запуталась в петле времени. Финей раскачивал ее спокойно, как метроном. Его объятия были тихой гаванью, в которую за ней из прошлого тянулись запахи и звуки того чердака. Буря утихла, от ветра остался один шепот. Элис не понимала, что говорят вокруг, слова были слишком туманными и невнятными, чтобы их можно было разобрать, но что-то нуждалось в ней. Она услышала пронзительный птичий крик, потом – тишина.
– Девочка. Скажи, как ты ее назвала.
– Я хотела назвать ее Софией.
– София Кесслер. Прекрасно звучит. Ты была бы хорошей матерью, Элис. Я в этом уверен.
Финей гладил ей волосы, и она чувствовала, как искрящийся вихрь воспоминаний тускнеет и оседает на своем привычном месте в безопасном отдалении, где его очертания загораживают дюны прожитых лет.
– Я очнулась в больнице, – она вспомнила палату, такую белую, что казалось, будто воздух дрожит. – На соседней койке лежала женщина постарше, с ногой в гипсе. Она кричала во сне. Я поняла, что это значит. Меня положили не в родильное отделение.
Она попросила принести ребенка, и медсестре, молодой и неопытной, пришлось отвернуться на мгновение, чтобы взять себя в руки и с улыбкой подоткнуть простыни. «К вам придут и все объяснят».
– После этого я хотела только сна. Я гналась за ним, молила о нем. Врачи со своими пилюлями подвернулись очень кстати.
Элис вырвала руки из ладоней Финея и спрятала их в карманы его куртки. Слишком много всего – прикосновение, исповедь. В окно заглянуло заходящее солнце. День незаметно клонился к вечеру.