Я села рядом с Флейм и взяла ее за руку.
– Я не имела права втягивать в свои дела вас – ни тебя, ни его, – сказала она.
Я только отмахнулась:
– Скажи лучше, как ты себя чувствуешь.
– Я слаба, но поправляюсь. – Флейм взглянула на свою культю. – Знаешь, я могу чувствовать руку. Как будто она цела… Я могу шевелить пальцами. Мне приходится все время смотреть на культю, чтобы убедить себя, что руки действительно нет. – Она тихо и горько рассмеялась. – Понимаешь, потом с помощью силв-магии я смогу сделать себе новую. Тогда только вы, обладающие Взглядом, будете знать, что она ненастоящая.
Мы… и она сама. При помощи созданной магией замены нельзя ничего взять, она ничего не чувствует. Творения силв-магии не были ничем, кроме иллюзий. Меня всегда озадачивало, как может быть, что люди настолько верят в иллюзии, что могут Даже ощущать на ощупь то, чего в действительности нет.
Я переменила тему:
Флейм, насчет Руарта… ты должна тщательно скрывать вашу дружбу, особенно от хранителей. Иначе они могут использовать это тебе во вред. – Мне не хотелось уточнять, что именно я имею в виду.
К счастью, прежде чем Флейм успела попросить объяснений, пришел Тор. Он положил свою постель на пол и улыбнулся мне:
– Чья очередь спать первая?
– Моя. Я… – Но у меня не было слов, чтобы описать, что я чувствую.
Тор протянул руку и коснулся моей щеки.
– Мне очень жаль Ниамора. Хочешь рассказать мне о нем? Я покачала головой:
– Нет. Я никогда не буду об этом говорить. – Я отвернулась, не желая слушать утешений.
Глава 16
Той ночью ничего больше не случилось, если не считать снившихся мне кошмаров: их автору рассказов ужасов хватило бы на всю жизнь. Когда я встала, чтобы сменить Тора, разбуженная собственными страшными снами, отдохнувшей я себя не чувствовала. К счастью, Флейм спала спокойно и проснулась только на рассвете. Я подала ей воды напиться; спать ей явно больше не хотелось, и мы некоторое время поболтали. Флейм все еще чувствовала себя больной, но признаков лихорадки не было, а остатки снадобья Гэрровина делали боль в ампутированной руке переносимой.
Поскольку Флейм, похоже, хотелось поговорить, я стала расспрашивать ее о жизни на Цирказе. Сначала она отвечала уклончиво, но я не прекращала расспросов, и постепенно она разговорилась.
– Ты ведь бывала в Замке, – сказала она, – и видела, как там живут люди. Правда, ты, вероятно, не знаешь, почему вся знать селится во дворце, под самым носом у суверена. На Цирказе все зависит от воли суверена – а он предпочитает иметь возможность присматривать за своими придворными. Конечно, они могут бывать в своих поместьях летом, когда в столице делается жарко и душно и многие страдают от летней лихорадки, но в остальную часть года все живут в Замке. Каждый аристократ имеет придворную должность: хранитель печати или, скажем, начальница горничных. Можно, конечно, отказаться от этого, но тогда твое поместье конфискуют, а пост отдадут другому вместе с доходом от него, и ты тут ничего не сможешь поделать.
Поэтому все знатные семьи живут во дворце. Каждый день мужчины должны представать перед сувереном, а женщины – перед его супругой, и те решают, кто что в этот день будет делать – отправится на охоту или примет участие в придворных играх. Мужчинам иногда разрешается отправиться в город и поразвлечься в тавернах, женщинам – заняться нарядами или разучить новые танцы. Если кто-то оказывается в немилости у суверена, тому поручается какая-нибудь работа: сбор налогов или председательство в суде. Все так боятся потерять свое положение и доход, что всячески выслуживаются перед сувереном. Даже дети должны подчиняться придворной политике: «Нет, дорогой, тебе нельзя сегодня играть с Наско. Это было бы неблагоразумно. Его отец не угодил суверену».
Флейм передернуло.
– Знаешь, что в этом самое ужасное? Дети вырастают, считая такую жизнь нормальной и цепляясь за свои грошовые привилегии. Я тоже стала бы такой же, как остальные, – такой же пустой и подобострастной, – если бы не Руарт и его семья. Флейм бросила взгляд на спинку кровати, на которой, спрятав голову под крыло, спал дастелец. – Они открыли мне, что существует другой мир, где все происходит иначе, и что это лучший мир.
Я, конечно, не могла удержаться от вопроса – меня уже давно интересовало, как случилось, что девочка начала разговаривать с птицами.
– Расскажи мне, как вы с Руартом… – начала я. Флейм в ответ тихо рассмеялась: