Вилина отличалась от всех прочих. С ней, единственной, он мог расслабиться и стать самим собой. Она не задавала лишних вопросов, не сверлила взглядом, говорила тихо, улыбалась мягко, а самое главное — с ней можно было просто молчать.
Сколько часов они провели вот так — молча. Любуясь на ленивые волны, подкрашенные розовым закатом. Разглядывая яркие языки пламени, которые с треском рвут чёрный шёлк ночи. Прогуливаясь по длинной застекленной галерее, где на постаментах или в золочёных рамах выставлены скульптуры и рисунки обитателей Эколы. Зачем лишние слова, когда и так всё ясно — на красоту надо смотреть не только глазами, но и душой.
Раньше он верил в непогрешимость психологических тестов и считал Вилину идеальной кандидатурой, а сейчас, вместе с чувством вины, мучился острым разочарованием.
— Ты ничего не ешь. Тебе не понравился мой омлет?
Вилина спокойна и как всегда — приветлива, полна собственного достоинства.
Роберт пошёл розовыми пятнами, и только открыл рот для оправданий, как необходимость в них отпала.
В окно забарабанили, а после показался острый нос Фреттхена и любопытный глаз, опушенный рыжими ресницами.
— Ну вот, с утра пораньше… покоя от них нет, — буркнул расстроенный супруг.
— Что? — оглянулась Вилина.
— Ничего. Это я так. Сам с собой.
Она уже не слушала — здоровалась с Хорьком, приглашала его в дом.
Психолог без лишних церемоний проследовал на кухню, торжественно неся впереди себя огромную шляпную коробку с розовым бантом в красных сердечках.
С гордостью водрузил ношу на стол, развязал ленту, снял крышку, и Вилина тихо ахнула от восторга.
Никакой шляпы, в коробке, разумеется, не оказалось. Взорам новобрачных предстал торт удивительной красоты, которую уж кто–кто, а молодые скульпторы смогли оценить в полной мере.
Торт являл собой сцену вчерашней свадьбы. Шоколадные фигурки, выполненные в мельчайших подробностях, теснились вокруг пары из белоснежного фарфора, покрытого золотом и глазурью. Над женихом и невестой сияла мармеладно–желатиновая радуга, обсыпанная сверкающей сахарной пудрой. Композиция покоилась на пышных коржах, сформированных в виде скал. По ним взбирались кремовые побеги винограда и плетистых роз. Все это великолепие тонуло в сливочной пене океана, в которой поблёскивали крохотные марципановые кораблики.
Фреттхен ловко выдернул из торта фарфоровые фигурки и вручил игрушечную невесту Роберту, а жениха — Вилине.
— Пусть они станут вашей семейной реликвией и принесут вам удачу! Я покрыл их настоящим золотом.
— Вы? Сами?
— О, да! — Хорёк важно поднял рыжие брови. — Я сам изготовил и торт, и фигурки.
— Столько мастерства! Это настоящее искусство! — не скупилась на комплименты Вилина, разглядывая миниатюрные шоколадные лица, пористые утёсы из теста, лепестки роз и завитки волн.
Роберт посмотрел на торт и почувствовал во рту не сладость, а странную горечь и металлический привкус.
Чёртова радуга! На секунду ноги свело судорогой, как в тот момент, как они с Вилиной оказались под этой сияющей чертовщиной.
Воспоминания замелькали осколками калейдоскопа, складываясь в картинки, от которых заныла голова, заложило уши и пересохло во рту.
Сборы в детском корпусе. Сальные шуточки и напутствия приятелей. Они кололи молчаливого Роберта, как колют быка пики тореадора.
Встреча с бледной от нервного напряжения Вилиной в кабинете у Фреттхена. Бокалы с шампанским и «таблетки счастья». Две янтарных капли в прозрачных, мягких оболочках.
Шумная толпа несёт Вилину с Робертом к центральной площади. Музыкальная какофония стихает и под нежную мелодию, сладкую, будто кремовая лоза на торте, они вступают под радугу. Тело корчится в судороге, сознание проваливается в оранжевый туман. Кажется, будто открывается будущее — он видит Вилину в разном возрасте, но неизменно прекрасной. Меняются декорации, взрослеют их дети.
Костры на берегу, горящий хворост стреляет искрами в небо. От огненных вспышек болят глаза. А может, это вспышки салюта? Губы Вилины близко–близко. Их вкус. Ноги вязнут в песке. Пляж тянется бесконечно. Дверь, прихожая, лестница на второй этаж — в спальню.
Ступенька за ступенькой — никак не кончается. Он мнёт маленькую грудь жены, мнет как глину. Жадно впивается губами. Она кричит от желания. А он уже не кричит, он рычит по–звериному. И в конце — светлые глаза с огромными зрачками. И шок — это не желание, она кричит от боли. Он сделал ей больно.
Он, который славился своим добродушием на всю Эколу и ни разу в жизни никого не обидел, заставил кричать от боли хрупкую Вилину. Её губы искусаны в кровь, а глаза — мокрые от слёз.