— Забудется! Я знаю, забудется. Поверь мне…
Гидеон положил большой гаечный ключ, который держал в руках, отвернулся и зашагал прочь от стоящего вокруг шума и гвалта. Кили, как всегда, вертелась у его ног. Филиппа последовала за ними, еще не потеряв надежду уговорить его.
— Пожалуйста, Гидеон. Ваша с Тоби ссора привела в бешенство сэра Джеймса. Он так же сердит на Тоби, как и на тебя. Скоро все пройдет, он успокоится…
Гидеон нежно обнял ее за плечи.
— Нет, дитя. Все кончено. Кончено. Я не вернусь обратно.
— Но почему?
— Потому что теперь многое изменилось. Доверие ко мне подорвано. Я понимаю это. Также как и сэр Джеймс. Он не позволит мне вернуться, если я не отчитаюсь перед ним по поводу драки с одним из его гостей. А я не могу объяснить ему причину. Но и просить я тоже не буду — ни его, ни кого-либо другого. И не стану слоняться в округе, чтобы заработать себе на жизнь. Я сказал — все кончено.
Плечи Филиппы поникли под его рукой.
— Ты даже не попытаешься?
— Нет. — Он убрал руку с ее плеча и отошел назад.
— Гидеон, а что произошло? Из-за чего вы с Тоби подрались?
Гидеон покачал головой.
Ее надежды не сбылись. Расстроенная, она сунула руку в карман куртки и достала потертый клочок бумага.
— Здесь мой адрес. — Она протянула его Гидеону. Тот медленно поднял руку и взял его. — Обещай, что напишешь мне. Обещай, — добавила она настойчиво, когда он что-то промычал в ответ. — Ты поклялся, что мы будем друзьями. Друзья не теряют друг друга, когда случается беда. Обещай.
— Не могу сказать, что я любитель писать письма.
— Это не обязательно должно быть большое письмо. — От Филиппы не так-то просто было отделаться. — Обещай.
Неожиданно он улыбнулся.
— Хорошо.
— Скажи, что обещаешь.
— Обещаю.
— Честное слово?
Он сразу погрустнел.
— Честное слово.
Она кивнула, потом в порыве чувств сделала шаг к нему и обняла.
— О, Гидеон, я буду скучать без тебя! Мне будет очень не хватать моего друга! Ты действительно не можешь остаться? Даже ради меня?
Он решительно отстранил ее и покачал головой.
— Нет, даже ради тебя. Отныне я dromengo — странник. — Он пожал плечами. — Мне не привыкать к этому.
Она смахнула прилипшие к мокрому лбу волосы и попыталась улыбнуться.
— Как будет по-цыгански «удачи тебе»?
— Кушто бок, — ответил он без улыбки.
Она удрученно кивнула головой.
— В таком случае, кушто бок, Гидеон Бест.
— Кушто бок, Филиппа. — Он повернулся, чтобы уйти.
— Гидеон!
Он оглянулся.
— Ты будешь писать? Ты дашь мне знать о себе? Обещаешь? Правда?
Он слегка улыбнулся ее настойчивости, но все же кивнул:
— Обещаю. Правда, обещаю.
Филиппа смотрела, как он направился туда, где она его нашла — к лодочным качелям. Наклонившись, он принялся за дело, ни разу не оглянувшись на нее.
— Кушто бок, Гидеон Бест, — повторила она очень тихо, потом сунула руки в карманы и зашагала прочь под моросящим дождем.
Она взяла велосипед и, собираясь сесть на него, еще раз посмотрела туда, где работал Гидеон. Как будто чувствуя на себе ее взгляд, он повернул голову и поднял руку в прощальном приветствии.
Она помахала ему в ответ, села на велосипед и решительно нажала на педали.
Прошло больше месяца, прежде чем Рейчел почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы вернуться домой. И хотя у нее время от времени возобновлялись кровотечения и появлялись боли в животе, в целом ее физическое состояние, казалось, пришло в равновесие. Однако она сильно похудела и быстро утомлялась. Поначалу она отказывалась от попыток возобновить прежнюю жизнь либо завести новые знакомства. Что касается старых знакомых, ей было достаточно легко избегать встреч с ними под предлогом якобы уже принятых приглашений, назначенных свиданий и прочих договоренностей. Никто не удивился тому, что она неожиданно появилась после столь же неожиданного исчезновения. Никто не задавал ей вопросов. Она была импульсивной натурой, и всегда жила сообразно своему настроению. С ней не раз случалось такое, когда она неделями не давала о себе знать. И сейчас, когда дни становились короче, а ночи — длиннее, когда приближалось Рождество, она держалась в стороне от светской жизни, углубившись в свои размышления и позволив мрачной волне депрессии и полной апатии увлечь себя в такие бездны, которые полностью лишали ее возможности сопротивляться. Она почти потеряла аппетит, но много пила, и лишь беспокойный сон был ее единственным прибежищем.