Он взял банку большими заскорузлыми ладонями и пригубил чай. Рейчел, поставив свою чашку на колени, заглянула в нее. Оттуда поднимался душистый пар и крепкий запах чая.
— Ну, так ты все еще несчастлива?
Эти слова заставили ее резко вздернуть голову.
— Я так не говорила. В любом случае, — привычные язвительные нотки прорвались в ее голосе, — не волнуйся. В этот раз я не нуждаюсь в утешении. Можешь быть спокоен, я не стану надоедать тебе.
Он усмехнулся ее словам, и эта улыбка заставила Рейчел чуть покраснеть. Она опять уставилась в чашку с чаем.
— Почему ты несчастлива?
Она промолчала.
Лицо Гидеона изменилось, резкие черты его застыли; словно в доме, где только что были приветливо открыты окна, захлопнули ставни.
Только увидев это, Рейчел поняла, что несколько минут назад он осторожно предлагал ей дружбу, но своими словами и поведением она ее отвергла. Она импульсивно протянута руку, но затем убрала ее, не коснувшись Гидеона.
— Пожалуйста, извини, я не хотела быть грубой.
Его лицо немного смягчилось. Он смотрел на нее, не говоря ни слова.
Рейчел, опустившись прямо на покров из листьев, прислонилась спиной к бревну, голова ее откинулась назад. Так и не попробованный чай в маленькой оловянной чашечке согревал ее руки.
— Мне кажется, — начала она после долгого молчания, — что я всегда была несчастлива. Почти постоянно. С того момента, как открыла… — Она остановилась.
— Что ты открыла?
Она без раздумий и колебаний сказала:
— Что я не родная дочь своему отцу. Плод изнасилования. Мать не любит меня, и никогда не любила. Я однажды слышала, как она сказала, — тут она запнулась, — что избавилась бы от меня.
Рейчел не смотрела на Гидеона, взгляд ее был устремлен на ветви, раскачивающиеся над ней и просвечивающее сквозь них ясное голубое небо.
— Как ты все это узнала?
Голос его был спокоен, почти мягок. Она уже слышала эти интонации, но слова тогда были другие: «Иди ко мне, моя ракли». Рейчел вздрогнула.
— Я слышала их разговор. Это была ужасная ссора. Мать хотела уйти от папы и жить с его братом, инвалидом войны. Ах, все это очень тяжело объяснить, но, как бы там ни было, я нечаянно услышала. И знаю, что это правда.
Замолчав, она перевела взгляд на теперь уже заинтересованное лицо Гидеона. Его брови сошлись вместе, на лоб набежала морщинка.
— Я никогда не рассказывала об этом ни одной живой душе. С тот самого дня я никогда не говорила об этом и с отцом. Иногда мне кажется, он думает, что я забыла. — Негромко рассмеявшись резким и болезненным смехом, она поднесла чашку к губам.
— Почему эти воспоминания, да еще такие старые, тебя тревожат?
— Что? — Чуть не расплескав чай, Рейчел резко вздернула голову, устремив на нет гневный взгляд: — Ты что, не слышал, что я сказала? Моя мать была изнасилована какой-то цыганской сволочью, как она сказала. — Она бросила эти слова Гидеону, неожиданно для самой себя стараясь сделать ему как можно больнее. Его лицо не изменилось. — Я и есть результат этого изнасилования. Потому она и не любит меня. Она сказала отцу: «Ты должен был позволить мне избавиться от нее!» Мне тогда было восемь лет. — Она плотно сжала губы, с трудом проглотив вставший в горле комок. — Ты думаешь, после этот можно быть счастливой?
Он задумчиво пригубил чай.
— Не счастливой. И не несчастной. То, что случилось с твоей матерью, не твоя вина. Ошибки твоих родителей — не твои ошибки. Ты должна отвечать за свои поступки, но не за чужие. — Он покачал головой. — Разве человек, который был твоим отцом, сделал тебе что-то плохое?
— Нет! — Она содрогнулась. — Конечно, нет! Напротив, он изо всех сил старался сделать меня счастливой. — Ее голос почти совсем затих, когда она поняла, что Гидеон все же вынудил ее рассказать все это. Она умолкла.
— А твоя мать?
— Ты не знаешь моей матери. — Слова прозвучали резко. — Нам наплевать друг на друга.
— Так. Ты была несчастлива в детстве. По крайней мере, так я понял. Но сейчас? — Темные длинные волосы медленно колыхнулись. — Ты женщина. Красивая женщина со многими достоинствами. — Слова звучали отстранение и не могли быть приняты за комплимент. — Почему твои детские неприятности все еще задевают тебя?
Она отхлебнула крепкий и сладкий, слегка отдающий запахом трав чай.
— Не знаю, — говоря это, она не смотрела на него. — Я только чувствую, что они меня задевают.
Гидеон, пожав плечами, шумно потянулся к банке и налил еще чаю.
— Ты не понимаешь, — сказала она.
— Нет, не понимаю. Все обстоит так, как оно есть. Ничего изменить нельзя. Почему надо расстраиваться из-за того, что могло быть иначе?