Этот рай продолжался до первого дождя. За день до него с Кэти случился еще один припадок, сильнее первого, — и тогда она впервые мутировала. Стэн недаром говорил мне, что организм Кэтлин предрасположен к Местному самогону. Из людей, родившихся не в Моухее, мутировать могут единицы. Другие просто получают удовольствие, как обычные пьяницы или наркаши, но Кэти стала… Я никогда не называю ее мутантом или чудовищем. Она теперь моухейка — ни больше ни меньше. И, возможно, Джейк Риденс становится моухейцем как раз в эту минуту.
Может, сам Ларри и был морально подготовлен к превращению жены непонятно во что, но меня его последнее откровение оглушило.
— Так болезнь Джейка — начало мутации?!
— Да, — просто подтвердил О'Доннел. — Он тоже быстро проявил признаки избранности, поэтому с ним так носятся. Нельзя ведь своего брата отправлять жить в сарай.
— А куда делись твои бывшие братья? Я имею в виду сослуживцев.
Потоки невероятной информации водоворотами кружились у меня в голове. Ничего, переварю чуть позже, пусть он продолжает.
— Моухейцы меняют облик не так регулярно, как появляется мох, — сказал О'Доннел. — И фазы луны не имеют к этому никакого отношения. Может, найдется биологическое или биофизическое объяснение, я этого не знаю и не хочу знать, но изменения моухейцев провоцирует дождь. И тогда им надо есть. Желательно человечину.
Он без просьб выплеснул из моей кружки кофейную гущу и до краев наполнил ее бренди, сообразив, что «скорлупки» будет мало. Жидкость жгла горло, вышибала воздух из легких и захлестнула мозг, но я выпил все до дна.
— А если человечины нет, тогда… получеловечину, — продолжал Ларри. — Кого-то из своих. Во все времена считалось благородным пожертвовать жизнью одного, чтоб выжили остальные. Но, ясное дело, своих жалко. Поэтому мы здесь так рады чужакам. Даже если иногда приходится выкопать яму на дороге, чтобы остановить их машину.
— И ты ел человечину?!
— Нет, конечно. Я даже не спрашивал у Кэти, какова она на вкус.
— Ну да… — Мой мозг замедлил все процессы, я не думал, что смогу сейчас встать и побежать или хотя бы пойти. Не смогу громко закричать. Но очевидное кое-как сумел сообразить. — Ты же не пьешь «Че… (порция, рассчитанная на великана, уже дала себя знать) Четыре розы».
— Верно. Я добровольный помощник, за это меня и ценят. — В голосе Ларри не было ничего, кроме спокойной констатации факта, сдобренной чувством собственного достоинства. — Поэтому я и констебль. Не завишу от моховой настойки, могу стоять под дождем на глазах у чужаков — и останусь тем же, кем был. Могу уехать на сутки или на неделю, не волоча за собой ящик «Четырех роз», не вздрагивая при виде каждого облачка. И при этом никогда не пойду против моухейских законов. Так что я, можно сказать, незаменим. Меня точно не сожрут.
Бренди у меня в голове превратилось в ревущий темный водопад, скачущий по громадным каменным уступам.
О'Доннел поднялся и оказался нереально высоким, его плечи почему-то закрыли собой всю противоположную стену. И потащили ее за собой… Нет, это он Уходит. Идет к лестнице… Лестница тоже изменила очертания, стала вдвое уже, чем раньше, и завихлялась из стороны в сторону. Сквозь рев моего личного водопада Донесся голос Ларри, лейтенанта, констебля, специалиста по мутантам и каннибалам. Он здорово умеет врать, этот парень. Хороший вообще парень, мне ведь говорили, что он хороший…
Голос Ларри прозвучал в унисон с грохотом воды по камням, и, что именно он говорил, я не понял. Только последняя фраза ясно отдалась по всей комнате: «Ты уже отключаешься. Спи, завтра договорим». Хорошая идея!
Сам он не отключался. Не споткнулся на лестнице. Умудрился пройти точно в двери, хотя я, например, не мог их разглядеть. И хлопнул ими до ужаса громко. Шутник!