17
Собрались уже критики, читатели, журналисты и представители издательского дела. Последних можно было узнать просто. Они ходили, как планеты, окруженные спутниками. Редко оставались без таких.
Губы журналисток лоснились помадой. Журналисты готовили карандаши и блокноты. Если далеко станут, то диктофон не поможет. Над публикой тихо раскачивалась люстра. Так казалось принявшим на грудь. На самом деле люстра была недвижима. Многих она восхищала. Три журналиста отметили в блокнотах особую красоту люстры. Один сравнил ее с золотой медузой. А другой — с работами да Винчи. «Было в ней что-то от эпохи Возрождения», — записал третий.
Храмов блистал бокалом в руке. Он не пил. Он слушал мнения. Мнения звучали. Научные молодые люди с перстнями на пальцах тонких, в дорогих очках, с прокуренными ртами, в штанах цвета гороховой каши, фразами обменивались о прочитанном:
— Я болен этим бредом!
— Новая звезда, да, новая звезда.
— Бармалеева. Я сразу что-то вспомнил. Кажется, она печаталась под псевдонимом Денщиков. Помните такого? «Труба та-ра-ра», «Новый Авгий». Эта манера, манера, знаете — очень узнаваемая. Но. Я болен этим бредом.
— Всем друзьям обязательно дам почитать. А когда она будет подписывать?
— Она уже подписывала.
— А если подойти и еще попросить.
— Думаю, она не откажет. Все писатели, даже культовые, тщеславны.
К ней подходили и задерживались. К Храмову подходили и отходили, не выдержав минуту. От него разило одеколоном. Кроме того, все отмечали его чересчур нездоровый вид. Но Храмов бодрился. Говорили:
— Молодец старик!
Наконец к нему подошел Снегур и, стараясь больше выдыхать, чем делать вдохи, спросил:
— А врачи разрешили проводить так много времени на ногах?
Снегур был с одной стороны озабочен. А с другой доволен. Журналистам угощение понравилось. Каждому он сверх того вручил по конверту, а уж что там в конверте — кому какое дело? Лотерейный билет.
— Я у врачей разрешения не спрашивал, — почти не разжимая губ, ответил Храмов.
— Зря, очень зря, — сказал издатель, блеснув слюной в зеве.
В зале появилась фигура старика, с опущенными плечами, паклей седых волос. На груди у него были два ордена, один перевязанный ленточкой. Звали старика Игорь Дмитриевич Чувырло, он был величина, равнозначная Храмову, а то и выше. Профессор, филолог, автор восьмисотстраничной монографии «Фамилии нашей земли». Он писал ее сорок два года. В утро, когда ему исполнилось двадцать, Чувырло пересмотрел свою жизнь и уверился в ничтожности. Так возник замысел сделать монументальное. Тему надо было отыскать неисчерпаемую. Игорь сразу стал Игорем Дмитриевичем и даже стал немного обеливать волосы перекисью водорода, чтобы о нем говорили — молодой ученый. Он ходил насупленный, сверля взором пространство и время. У него появился блокнотик, куда он списывал фамилии. А по вечерам и даже ночью работал. Так, фамилию Дубов он произвел он слова «дуб», но задумался — все ли так просто? Нет ли подвоха? Существует ведь и фамилия Дубцов, а Дубов — то же самое, только с выпадением звонкой «ц». Но Дубцов — это уже дубец, дубник. И Чувырло вгрызался в корни фамилий. Только свою не мог разгадать.
Чувырло был вечно суров. В молодости он потерял брата. Брат прочитал где-то фразу «наука имеет много гитик» и на почве попыток разгадать ее сошел с ума и покончил с собой.
Увидав Храмова, старый ученый улыбнулся и простер руки, раскрывая их. Мэтрам дОлжно было взаимобъяться. И Чувырло пошел к Храмову, чуть подволакивая ногу.
18
Андрей пришел к Боховым запросто, а те уже сидели за столом. Ужинали теперь на кухне. Машенька штопала носок и тянула ноздрей лапшу. А Кира читала книжку. Книжка была толстая.
— Что читаете? — спросил Андрюша. Он так громко заурчал животом, что старик Бохов решительно подвинулся, освобождая место чтобы сесть, а Маша втянула еще одну лапшину, встала и поставила на стол тарелку, вилку и нож.
— О наших фамилиях. Такая смешная книжка! Ее какой-то профессор написал, у него фамилия тоже смешная. Мы до ужина читали, смеялись, никакой комедии не надо. Сейчас покушаем и еще посмеемся. Андрей, ты к нам присоединишься?
— С удовольствием, маменька, — он уже так ее величал. Кира довольно улыбнулась, сунула нос в книгу и нарочито засмеялась. Потом подняла нос, сказала:
— Вонючкин!
И снова грудью засмеялась, опустив голову. Бохов намазал хлеб горчицей и отправил в рот. Пожевал, промурчал — одобрил. Глазами показал Андрею — попробуй. Тот воодушевленно взял нож, ломоть ржаной буханки, наложил пласт. Запихнул и жуя, заулыбался. В этой семье все были совместимы.