— Кто-нибудь ещё? Нет? Все свободны. Старшим офицерам остаться.
Эти две недели, после похода, акванавты занимались разными мужскими развлечениями: спортивные игры, шахматы, бильярд. А сегодня несколько пар решили стать побратимами. Почти все участники были, так сказать, коренными жителями СССР: не эмигрантами, как мы. Сами ребята объясняли ситуацию так: прониклись культурой Вед; реально ходили по краю, глядели смерти в лицо — почему бы не зафиксировать свою боевую дружбу официально. Власов, командир стаи в моем взводе, вообще перл выдал: «Это как разница между сожительницей и официальной женой». В России уже бы шутили на «голубую» тему… А тут… Всё другое: спокойно надрезают руку, наливают в чашку кровь, смешивают, разбавляют водой, пьют, говорят какие-то слова клятвы — возврат в каменный век какой-то. Но впечатляет, хоть я больше человек ума, технарь, но любопытно, что-то верное в этом есть.
Виктор Кривонос сидит печальный. Ну не так, как если бы кот любимый сдох, а как-то спокойно-философски. С одной стороны, ещё свежи воспоминания о массовом поединке. Может, опять что-то похожее? Надо заботиться о психологическом климате в коллективе. С другой стороны, чувствую неудобство перед Витей — придумки его, а хвалили меня.
— Витёк, а ты чего не братаешься? Ты, вроде, тоже по Ведам живёшь? Или что-то другое не так?
— Да, ну, неудобно, даже не знаю, как ответить.
— А ты не усложняй!
— Дело в том, что я, действительно, хотел бы иметь побратима, но он мне, скорее всего, откажет.
— Чёй-то я тя не узнаю. Обычно ты такой резкий, а тут тушуешься, как перед свадьбой. В конце концов, пойди и попробуй, на поединок, чай, не вызовет.
— Тут вопрос не поединка, а взаимопонимания. Давайте я начну издалека. Есть время? Не торопитесь, Юрий Григорьевич?
— Валяй.
— Батя у меня был — военный старой закалки: «Смирно! Стой там, иди сюда! Два наряда вне очереди!» Жёстко он мне прививал дисциплину. Я не роптал: это мой отец, выбора не было. Дисциплина мне в дальнейшем помогла. Однако мне больше нравилось придумывать всякие технические штуки. Про это долго рассказывать: любимые игрушки — три конструктора, книжки — «Техника-молодёжи» и подобное, в кружок ходил «Умелые руки». Трудовик наш вёл. Я собирался быть инженером или конструктором, разрабатывать новые виды техники. Например: автомобиль, который ездит на воде. Круто? Из-за этого мы с отцом сильно цапались. Он мечтал о сыне, который пошёл бы по его стопам, стал военным. Понимать мои интересы он отказывался. А в 95-м мой отец приехал из Чечни. В цинковом гробу. Кстати, со своей женой, Алёной, я впервые встретился на кладбище. Её отец погиб в том же бою. Да, о чём это я? Тогда я решил пойти в военное училище. Этого не поняла уже мать: «Его убили — и тебя убьют! Пусть дураки голову под пули подставляют!» А я ей в ответ: «Так что, мой отец был дурак!?» Позднее, всё сгладилось, но понимания с ней не было. Она у меня — военврач, потому про раны и смерть всё знает не понаслышке. Сейчас, кстати, ведёт акванавтов. На чём я остановился? В школе всё было очень похоже на нашу учебку: вы же видели ситуацию? Вечно я не понимаю очевидного. Так кажется большинству. Я не издевался над учителями, просто считал логичным: они учат, значит, знают, могут ответить — я должен их и спрашивать. Никто мне не говорил, что учителя — не самые умные люди; что на многие вопросы у них тоже нет ответов. Помню, как-то географичка взбеленилась: «Если прилив даёт два горба по 60 сантиметров высотой, почему тогда во многих местах высота прилива несколько метров?» Ух, что было! Мать даже к завучу позвали: «Ваш сын срывает занятия, подрывает авторитет учителей!» Поступил в Краснодарское училище ракетных войск. Не потому что там одно время Диктатор учился, просто, посчитал что ракета — это сложно, значит, там будет востребован мой ум. Оказалось — нет. Парадокс, но понимание нашёл только у преподавателей по рукопашному бою. Он у меня неплохо шёл. Они же меня сюда и сосватали. Ладно, это присказка. Я мечтаю стать таким, как вы, Юрий Григорьевич. Вы — военный, но совсем не дурак, умеете думать, не боитесь принимать новое и применять его, не боитесь риска, но и «тормоза» у вас есть, не то, что у меня. И как командир, и у ребят в авторитете; меня взяли в пару к себе, но не помыкали; в общении с вами легко, вы такой простой; жизнь мне спасли, наконец. Я не страдаю манией величия, я ещё очень мало сделал, чтобы было чём гордиться, я на двенадцать лет моложе, — в этом месте Кривонос тяжко вздохнул и на его лицо вернулось то философско-тягостное выражение лица, которое и вызвало интерес Журавлёва.