— Что привело вас к нам, Лев Яковлевич?
— И вам здравствовать, Александр Владимирович.
— Ну-ну, не обижайтесь. Вспомните свои слова: «И не думайте, господин диктатор, что за вашу помощь я буду продавать родину, Русь-матушку».
— Не вспоминайте. Самому противно. Вы мне в сыновья годитесь, а реально, в тот момент, вёл себя, как мальчишка, именно я. Каюсь. Ошибался.
— Готовы продавать Россию оптом и в розницу?
— Мне не смешно. Ничего не получается. Ничего! Чёрное болото засасывает! Промышленность не возрождается, рожь не колосится, долги Западу отдать не могу, армию и военную промышленность возрождать не хватает ресурсов, а науку — людей.
— Ну, мы вам и так помогаем много. Продовольствие продаём по низким ценам, даём заказы на госпредприятия, включаем в кооперацию. Что ещё? Разрешаем применять наши патенты без оплаты. Фильмы разрешаем брать в прокат без денег. Детей в лагерях оздоравливаем по льготным ценам. Выделили квоту на лечение в наших больницах.
— Ваши фильмы — чистая идеология. Промывка слабых, разъеденных капитализмом, мозгов. Особенно героические сериалы о дохристианских временах. Опиум для народа.
— Чем богаты…
— Кстати, наших певцов, юмористов и прочих — вы к себе не пускаете.
— Неправда ваша. Пускаем. Они сами не едут. Хотя, если быть точным, есть исключения.
— Так, ведь, вы им денег не даёте! Запретили зрелища оплачивать в любом виде и в любой форме. Даже спортивные соревнования: по бесплатным билетам! Мыслимо ли это!? Алкоров жалуется, вы его с женой и падчерицей не пустили. Придумали: рейтинга ведической культуры у них нет.
— У нас такой подход к зрелищам: участие приветствуется, а зрительство — нет. Профессионалов, в названных вами, уважаемый Лев Яковлевич, сферах деятельности, мы не слишком чествуем. У Корнилова рейтинг есть — он выступает, у Алкорова нет — цензура завернула. Человек должен иметь моральное право вещать, проводить культуру. Недостойная, развратная, подверженная любым порокам, личность, не допускается к микрофону, экрану, газетам. Заразит вредным информационным вирусом, чего доброго.
— Ладно, хрен с ними, с певцами. Всё правильно. Но не то. На чём я остановился? Люди. Да. Всё упирается в людей. Есть у меня команда: человек двадцать. И то — не все бессребреники. Уже у парочки гнильца начала проступать.
— Власть портит людей, это мысль не новая.
— Дело не только в этом. Кроме этой кучки единомышленников нет никого. Пустота. Вакуум. Губернаторы и мэры — все воры. Кого ни поставь — можно быть уверенным, что будет красть. Я уже рассуждаю не о том, сколько будет красть, а умеет ли делать дело. И этим компромиссам с совестью несть числа. Никому ничего не нужно, кроме денег. Даже бандитизм победил не я. Бандиты доросли до уровня мэров, сели в кресла и навели порядок. Поэтому статистика обычного гоп-стопа спала.
— Я знаю.
— Я знаю, что вы знаете. Я даже не знаю — чего вы не знаете. Ваши консульства ведут работу лучше английских шпионов из посольств.
— Вы нам льстите.
— Не ломайтесь. Ваш ход с судами — просто песня! Судей — на шахты, семьи — в спецсовхозы. А судят любые три человека с допустимым рейтингом. Или один: с высоким. Но и отвечают потом почти головой. Круто! Вам не кажется, что это похоже на послереволюционную систему комиссаров и летучих троек? Как у вас обстоят дела с перекосами? Той информации, что до меня дошла обычным порядком, я не рискую доверять. Как вам в голову такое пришло: уничтожить всю эту систему?
— Действительно, внешнее сходство есть. Чтоб вам было понятно, зайду издалека. Встарь, тысячу лет назад, в том обществе, судов, и прочих инстанций около них, никаких не было. Были дружины князей в крепостях. И ополченцы в селениях. Из их числа могли при необходимости назначать внутреннюю охрану: городового. «Город» плюс «вой», «вой» — это воин. Любое совершаемое преступление должен был пресекать любой из своих. ДОЛЖЕН, а не МОГ. Чувствуете разницу? Мы этот порядок возродили, кстати. Дальше. По спорным вопросам обращались к старейшинам, вождям. Что мы наблюдали недавно у всяких цыган и чеченцев.