— А что же тебя волнует? Я же вижу, чувствую, — настаивала Наташа.
— Служба, зайчонок, служба...
— И только?
— Да, только служба. А что еще меня может волновать. Остальное все в порядке...
— А почему ты, Сережа, такой?
— Какой?
— Только служба, только служба. Неужели все военные такие? Я не верю. Ведь вы же люди!
— Верно, — улыбнулся Громов. — Люди.
— А ты?
— И я — люди. — засмеялся он и, взяв Наташу за плечи, повернул ее лицом к дороге, ведущей на завод. — Тебе сюда, а мне сюда, — показал он на бетонку, убегающую в лес.
— Я не пойду, мне еще рано. Я хочу с тобой...
— Как со мной? Пойдешь в городок?
— Да.
— Не пропустят, часовой задержит.
— А ты для чего?
— Да я сам по пропуску прохожу.
— А-а... — Она потупила взор. — Значит, только служба тебя волнует. А я тебя не беспокою? Конечно, я не служба и не ракетная установка... — Она покачала головой и выпустила его руку из своей.
— Что с тобой?
— Ты меня любишь?
— Разве ты сомневаешься. Наташа?
— Ну, а я люблю тебя? — Ей было страшно произнести эти слова, а теперь, сказав их, она ничего не боялась.
— Любишь, конечно! — невесело сказал Громов.
— Почему ты об этом не спрашиваешь?
— Разве о любви спрашивают? Вот не знал! По-моему, ее чувствуют, живут ею, дышат, как воздухом. Где много слов, там нет любви. Так, я полагаю?..
— Значит, любят молча?
— Молча.
Она прислонилась к нему, посмотрела в лицо.
— Сережа, мне кажется, что генерал Гросулов дело тебе предлагает... третью звездочку получишь... Товарищ полковник! — Наташа приложила руку к голове. — Ох, как красиво звучит. Соглашайся на переезд.
— Чудачка, — сказал Громов. — Сейчас не могу, вот освоим новую технику, поставим часть на крепкие ноги, тогда можно и о переводе подумать.
— А сколько потребуется времени, чтобы, как ты говоришь, поставить часть на крепкие ноги?..
— Несколько месяцев, а может, годик.
— Это очень долго, можно измучиться, — прошептала она и вновь опустила глаза.
Сначала Громов понял ее слова как шутку, как розыгрыш. Потом, уловив, в ее глазах тревогу, сморщил лоб. Но это длилось лншь мгновение: «Что я, чудак, просто мне показалось». И он легонько подтолкнул ее:
— Ну иди, иди, не держи меня, в части по горло дел.
— Хорошо, Сережа, я пошла. — И, не оглядываясь, спросила: — Сегодня опять задержишься?
— Не знаю, как сложатся дела.
«Задержится, — решила она. — Задержится. Ничего ты не понял, ничего...»
Она обернулась, увидела Бородина, догонявшего Громова. Степан бежал легко, будто бы летел. Он махал руками и что-то кричал Сергею. Чтобы не слышать его голоса, Наташа попробовала ладонями закрыть уши, но руки почему-то не слушались, стали вдруг вялыми, будто парализованные, и она побежала под горку. Громов, глядя ей вслед, заметил: «Третья звездочка, товарищ полковник!.. Это ли тебя волнует?»
Вчера он получил письмо от Гросулова, не служебную записку, а именно письмо. Оно-то и явилось причиной, что он поднялся так рано и так много курил. Сейчас он покажет его комиссару, и тот рассудит по-своему, по-бородински, и пусть его суждение не совпадет с его собственным, все-таки ему будет немного легче...
Лицо Бородина сияло, да не только лицо — весь он, подбежавший, выражал восторг, торжество: он выглядел так молодо и свежо, что Громов не мог воздержаться от восхищения:
— О-о! Какой ты нынче славненький! Наверное, хорошо поспал.
— Я всегда хорошенький. — пошутил Бородин. — Даже тогда, когда ругают. Но сегодня я чувствую себя и богом и царем на земле, правителем всего мира. — Он выпятил грудь, поднял громадные ручищи и азартно, по-мальчишески начал боксировать так, что Громов, опасаясь быть задетым, отскочил на обочину дороги.
— Слонище, перестань!.. Что за привычка с кулаками бросаться на командира...
— Давай поборемся. — не остывая, предложил Бородин, — давай, кто кого... — И он схватил Громова под мышки. — Ну, сопротивляйся, иначе через кювет переброшу.
Громов поднатужился, схватил за ремень, грудью напер так, что Бородин попятился назад, потом с силой рванулся назад.
— Чертяка! — закричал Степан. Но он не упал, извернувшись, опустился на ноги. — Ничья. Однако ты цепкий, ловко швырнул девяносто пять килограммов. Вольной борьбой, что ли, занимался?
— В молодости баловался, так, иногда, от случая к случаю. Потом забросил.
— Хорошо поступил.
— Что ж тут хорошего?
— То, что сейчас не было бы ничьей, лежал бы я на лопатках. Умение любую силу побеждает.
— Но и сила чего-то стоит, — возразил Громов. — Тебе ее не занимать. Наверное, пудов десять поднимаешь?