— Ух, какой ответственный! — Громова тоже подмывало как-то погасить горячность Савчука. — Комиссар прав, к Узлову с привычной меркой нельзя подходить. Потом, откровенно признаюсь, не понимаю я старшего лейтенанта Малко. У меня к нему двойственное чувство: верю ему и не верю. Еще когда он в штабе работал, заметил: на словах — рвение, в работе — лапоть на ходу расшнуровывается. Не знаю, может, ошибаюсь. — Он вдруг умолк, ожидая, что скажет на это Савчук. Но тот промолчал.
Заговорил опять Громов:
— Мое мнение таково: сегодня доложить Гросулову о чепе. Второе, самое трудное — за несерьезное отношение к служебным обязанностям, проявленное во время учебных тренировок, объявить лейтенанту Узлову строгий выговор. Третье — снять с Доски отличников фотографию Узлова, четвертое — досконально изучить положение дел во взводе старшего лейтенанта Малко. Если будут замечания, прошу высказать их...
— Я поддерживаю, — сказал Савчук. — Дело серьезное, человека покалечил. От этого факта никуда не уйдешь.
Бородин промолчал. Когда Савчук ушел, он признался Громову:
— Душа болит, очень болит. Какого офицера мы прошляпили! Пятым пунктом надобно бы это записать нам — тебе, Сергей, и мне.
— Гросулов запишет, — согласился Громов. — У него рука не дрогнет. Он еще прибавит нам и за сына. В общем, потреплет за чубы.
— Я хитрый, сегодня наголо подстригусь, не ухватит, — отшутился Бородин.
Они сели в машину. Ехали молча. Первым сошел Бородин. Когда подходил к дому, услышал позади себя шаги, обернулся — к нему приближалась женщина. В сумерках не сразу узнал, кто это. Потом, когда опознал, встревожился: «Наташа?! Почему она здесь?»
— Здравствуй, Степан, — сказала она негромко и, не подавая руки, спросила: — Ты с моим ехал?
— Да. Вот только что, разве не заметила машину?
— Заметила... Сейчас пойду домой...
— Спеши. Сергей голоден, как волк.
— До свидания.
Она быстро скрылась в темноте.
Приезда Гросулова ждали со дня на день. «Приезжает завтра», — словно вихрь проносился слух по городку, будоража солдат и офицеров. В подразделениях нажимали на троешников, на полигоне и в парке с утра до вечера слышались команды, у троешников гудели руки и ноги, но их становилось все меньше. И наконец объявили на общем собрании личного состава: в части шестьдесят процентов отличников. Острота чепе притупилась, об аварии вспоминали лишь после того, как кто-нибудь, побывав в госпитале, рассказывал о Волошине, что дела у него идут на поправку и что он вот-вот возвратится в часть. И тогда по вечерам, после занятий, когда городок затихал, в комнатушке, в которой жили Узлов и Шахов, вновь вспыхивали баталии. Шахов бегал, что-то выяснял, измерял, вычислял, придя в гостиницу, садился за стол и погружался в расчеты. Узлов знал: инженер до сих пор не верит, что авария произошла случайно, и пытается найти какие-то доказательства. Узлов смотрел на его согнутую спину и говорил:
— Меня ни один адвокат не оправдает, даже господин Плевако, если бы он был жив. Схлопотал сам себе выговор, и точка!
— Не мешай, помолчи...
— Тратишь силы впустую, просто жалко тебя, Игорь... Я не хочу алиби. Ты понимаешь, не хо-чу! Оно мне не нужно.
Шахов разогнулся, бросил на стол очки, сказал:
— Алиби? При чем тут алиби?
— Доказательства невиновности.
— Не совсем так. Алиби — доказательство отсутствия обвиняемого на месте преступления в момент его совершения, как факт невиновности. Но ты же был у ракетной установки...
— Был и командовал взводом. Значит, нет моего алиби. Вот поэтому и не ищи...
— Не мешай, Дима...
— Буду мешать... Ты инженер, а не медведь, не таскай пустые колоды: напрасный труд, ненужный!
Шахов открыл ящик, помахал билетами в кинотеатр:
— Видал? Ждет тебя Катюша Зайцева.
— И не подумаю... не до нее...
— Тогда я пойду.
— И ты не пойдешь.
— Почему?
— Тебя самый мощный подъемный кран не оторвет от стола.
— Плохо ты знаешь своего друга. Через полтора часа меня здесь не будет.
— Не верю.
— А для чего я их взял? Пойду, обязательно пойду. — Он вновь принялся за работу.
Узлов, помолчав немного, взял гитару, но тут же бросил ее на кровать.
— И зачем ты меня тянул на этот «маяк»? Знал же, могу сорваться, загреметь головой вниз. Так и получилось... Средненькому легче живется. Ходит он по земле, и его никто не знает. Споткнется — ну что ж, поднимут и фамилии не спросят, а если и спросят, тут же забудут. И опять середнячок идет по земле, как будто с ним ничего не случилось — дышит воздухом, получает зарплату, потихонечку выпивает, потихонечку скандалит...