— Говори. Степушка, говори. — Ее руки лежали у него на плечах, и она любовалась им, таким громадным и застенчивым, как ребенок, его скуластым лицом, которое так светлеет, когда он улыбается. Она вспомнила, как он сватался. Вкатился этакой глыбой, весь промокший под дождем. После гибели мужа она собралась уехать совсем из Нагорного. «Не уезжай, Елена!» — отобрал билеты, крикнул: «Елена, я ждать умею!» Он дал ей время подумать... Она приняла предложение, только немножечко побаивалась, привыкнет ли Павлик к ней. Привык, полюбил, зовет мамой. А теперь и общий сын появился, его и ее.
— Ну, говори, говори, — поторопила она Степана и, поняв, что он сказал все, повела его к столу...
Волошин пересек госпитальный дворик. У проходной будки захотелось в последний раз взглянуть на свою палату. Он долго стоял, всматриваясь в знакомое окно, словно ожидая, что кто-то распахнет его, помашет рукой. Около месяца пролежал он там, за этим окошком. Ушибленная голень теперь не болит, можно ходить, бегать, поднимать тяжести — так и написано в заключении врачей. Он помахал закрытому, немому окошку и, забросив «сидор» за спину, открыл дверь проходной. Из квадратного проема показалась голова с рыжей реденькой бороденкой и мохнатыми белесыми бровями. Открылся щербатый рот:
— Погодь-ка, Павел.
Это был знакомый госпитальный сторож Фрол Андреев, изредка навещавший Волошина в палате. Придет, сядет на краешек кровати и молчит, потом, уходя, вздохнет: «Непослушник ты, вот и садануло тебя эфтой ракетой». — «Дед, а ты, случаем, не поп, а может, секта», — весело бросал вслед сторожу Волошин. Фрол поворачивался, корявым пальцем грозил: «Ты погодь, погодь», — и скрывался за дверью.
— Значит, поднял тебя Христос, — сказал Фрол, выйдя с Волошиным на площадь. Огляделся, зашептал: — Два письмеца тебе, оттуда, с краев родных. И мне одно от твоей бабушки. Я с твоей бабушкой держу переписку.
— Вон оно как! — вздохнул Павел и, взяв письма, заспешил к дороге. Он не стал ждать попутной машины, решил идти пешком, тем более что хотелось опробовать ногу в пути. Несколько километров он прошел легко, не думая ни о чем, только жадно оглядывал зеленые хлеба, встречные и обгоняющие его машины. Ему предлагали подвезти, но он отказывался и весело думал про себя: «Ай да Пашка Волошин, идет, как и не был ранен». У рощицы, прилепившейся вплотную к дороге, Павел решил передохнуть. Прежде чем лечь на пожелтевшую от солнца траву, он попрыгал на правой ноге, и, радостный оттого, что «нога ведет себя молодцом», кувыркнулся на спину. По небу плыли облака, легкие и быстрые. Они бежали на запад, туда, к Верховине, откуда увез Павла воинский эшелон с такими же, как он, стрижеными ребятами. Волошин приподнялся, вынул из кармана письмо: одно было от бабушки, другое без обратного адреса и без печати. Он подумал, что оно от взводных ребят — от Кости Цыганка или от самого сержанта Добрыйдень, которые часто писали ему в госпиталь.
Тень от облака пробежала по рощице. Волошин, проводив ее взглядом, пока она не пропала за желто-зеленым взгорьем, вскрыл бабушкин конверт. Письмо, как всегда, было коротким, на полстраницы, написанное крупными, неровными буквами и карандашом, тупо зачиненным.
«Дорогой внучок Паша. Дела мои идут, как и допрежь шли. Получаю пенсию за убиенного сыночка Матюшу, твоего отца и раба божьего. Еще прикармливаюсь коровой и огородом, колхозники помогают, я их не прошу об этом, но сами помогают. Теперь легче стало жить, вольготнее крестьянину.
Христос при дверях, он все видит. Сын божий придет на землю и покарает неверных.
Дорогой Пашенька, внучок мой неоцененный, скоро ли кончится срок твоей службы? Отец Гавриил сказал мне, что скоро, через полгода. Правда это? Очень хочется посмотреть на тебя. Пашенька. Я слышала, что ты был ранен. Это все оттого, что ты прикасаешься к бесовому огню. Да хранит тебя Христос.
Твоя бабушка В о л о ш и н а».
Раньше, когда Павел получал подобные письма, его охватывало чувство смирения и страха. Теперь просто стало жалко бабушку — мать его отца Матвея Янковича, солдата, погибшего на фронте. Позже он узнал, что отец был храбрым пехотинцем. Когда пошел в школу, Волошин по складам, втайне от бабушки, прочитал бумагу, присланную с фронта и много лет хранившуюся за божницей. Гвардии полковник Никишин писал бабушке:
«Дорогая Серафима Петровна!
Идет жестокая и кровопролитная война. Враг, чуя свою неизбежную гибель, отчаянно сопротивляется. Но советские солдаты смело гонят немцев на запад. Наши фронтовики показывают чудеса величайшей храбрости и мужества. Имя вашего сына Матвея Янковича — сегодня на устах у всей нашей дивизии, а завтра о нем узнает весь фронт, вся страна. Он совершил подвиг. Раненным, Матвей, обвязавшись гранатами, бросился под головной танк врага. Танк был взорван, остальные шедшие за ним «тигры» повернули назад. Героическим поступком Матвей Янкович обессмертил свое имя. Советское правительство посмертно наградило вашего сына орденом Ленина.