— Как это так? Шутишь! — Узлов для чего-то сходил за коробкой с босоножками, потом опять положил их на прежнее место. — Артист! Не верю. — Дмитрия охватила тревога, холодок прокатился по всему телу. Он вскрикнул:
— Шутишь?!
— Нет...
— Скажи, что шутишь! — закричал еще громче. — Скажи, иначе мы будем драться! Сейчас, немедленно. — И, видя, что Малко сник, съежился, будто и впрямь приготовился принять удары, поверил. — И зачем ты мне это сказал? Зачем? Лучше было бы, если бы ты носил свою подлость при себе, до конца...
— Многие уже знают. — признался Малко.
— А если бы не знали, мог бы ты признаться? — Узлов приблизился вплотную. Малко отступил. — Вижу, не смог бы! Трус!..
— Днма!
— Молчи, трус...
— Дима, я не трус...
Узлов засучил рукава.
— Ах, ты не трус, защищайся! — Он весь напружинился, приготовился к бою, но лишь заскрипел зубами: — Эх ты, пакостник! — И, резко повернувшись, зашагал к выходу.
«Может, разыграл меня?» — вдруг усомнился Узлов. Он начал ругать себя за горячность, за то, что назвал Малко трусом. Оглянулся: Михаил стоял на месте. «Ну, конечно, разыграл». И оттого, что пришел к такому выводу, почувствовал, как отхлынул прилив гнева.
Он повернулся к старшему лейтенанту, сказал:
— Мишель, брось ты чудить. Не дразни меня. Характер у меня неровный, сам знаешь: с пол-оборота завожусь. Извини...
Малко приподнял голову: глаза его были подернуты дымкой.
— Извини, — повторил Узлов.
— Это правда, Дмитрий.
— Хватит, ну хватит шутить.
— Интересный ты человек, Дмитрий! Смотришь на жизнь, как на икону. Завидую! Для тебя все люди хорошие, святые...
Узлов рассмеялся:
— Что ты говоришь, Мишель!.. Я рос без родителей, всяких людей видел: и хороших, и плохих, и добрых, и злых. И сам я не такой, каким меня рисуешь... Правда, армия меня здорово обтесала, теперь я гладенький, умненький. На жизнь смотрю, как на жизнь, а не как на игру... Не люблю, когда люди играют, спектакль разыгрывают... Перевоплощение — отличная игрушка на сцене, в театре, кино, но не в жизни... Понял? Давай в открытую говорить: что ты мне хотел сказать?
— Я уже сказал, Дмитрий...
— Нет, без игры скажи.
— Ты не веришь? Только ты один можешь смягчить мою вину... Представляешь, как закрутится все это? Партбюро, партийное собрание, совещание офицерского состава... Важно, как ты отнесешься ко мне. Моя судьба в твоих руках.
Узлов вздрогнул: «Кажется, игры нет, он говорит правду». Леденящим голосом он спросил:
— А капитан Рыбин как отнесся? Неужели о себе рассказывал? Скажи, о себе? — и, поняв. что это так и есть, крикнул: — Вон ты какой!
— Не простишь? — сказал Малко.
Узлова будто током ударило.
— Разве это изменит суть дела? Я могу простить, но это ничего не изменит, не изменит, — повторил Узлов и, заметив в конце аллеи своих солдат, окликнул:
— Ребята! Я сейчас! — Он хотел что-то сказать Малко, но лишь махнул рукой и побежал.
«На этот раз не обойдет, заглянет и к нам черная тварь». — вслушиваясь в сильные порывы ветра, рассуждал Водолазов. Признаки песчаной бури наметились еще вчера. И хотя она теперь была не так страшна (хлеба поднялись на метр, и из трубочек выглядывали колосья), Михаил Сергеевич опасался града: пролетит черная пыль, а вслед, как раньше бывало, бог весть откуда, придут взлохмаченные облака с белым отливом, полыхнет жирная молния, ударят раскаты грома и начнется сечь, иногда с голубиное яйцо градины падают...
Сон был тревожный: едва смежив веки, тотчас просыпался. Потом, где-то за полночь, поднялся с постели, накинув армейскую плащ-накидку, вышел на крыльцо.
Ветер как будто слабел, но был еще крепок. Тонкий серпик луны никак не мог зацепиться за верхушку высокого дерева: лохматая голова кружилась в лихой пляске, и серпик то и дело соскальзывал с веток, вспархивал и вновь опускался, но не падал, а, казалось, болтался, будто привязанный невидимой веревкой к чему-то там, в темном и мглистом бездонье.
В соседнем дворе горласто пропел петух. Серпик луны, скользнув вниз, скрылся в набежавшем облаке. Потянуло сыростью, и Водолазов облегченно вздохнул: кажется, пройдет стороной.
Кто-то стучал в ворота. Михаил Сергеевич отозвался:
— Не заперты, входите.
На крыльцо поднялся Савушка. Он подошел косолапой походкой, молча сел напротив Водолазова, спросил:
— Не спится?
Савушка поискал что-то в карманах. В руках его Водолазов увидел конверт.
— Мне, что ли? — спросил он и сбросил с плеч плащ-накидку.
— Дед Горбыль захворал, умирает в городской больнице, — наконец заговорил Савушка. — Сто двадцать пять лет прожил Горбылев... Неужели Дроздов его поднимет?