— Одолел два иностранных языка, — кивнул вслед лейтенанту Талубаев. — Штудирует сейчас арабский. Пейте, — подал он стакан Малко.
Но тот наотрез отказался, ему было не до чая: слово «лейтенант» гвоздем вонзилось в мозг, жгло. Хотелось немедленно выскочить из палатки, но он не знал, как это сделать, и лишь поглядывал на дверь, подыскивая повод уйти.
— Что, неудобно в компании с маршалом? — заметил Талубаев. — А рвался в начальство! — усмехнулся он такой отцовской улыбкой, что Малко немного стало легче. — Ты дело люби, пост и чин сами к тебе придут, в ножки поклонятся: принимай нас, Михаил Савельевич, ты достоин этого. Договорились?
— Я все понял, товарищ маршал. Разрешите идти?
— Так уж и все понял! Э-э, братец, ты не спеши, всего ты еще не понял. Не тот ты человек. Не тот. А может, и тот? Как, завтра производите пуски?
Малко хотел было сказать, что он выполнит задачу на «отлично», но спохватился:
— Я буду стараться, на что только способен, все знания отдам.
— Пора, пора взяться за ум, пора... Что ж, желаю, товарищ лейтенант, успеха. Отцу передайте: пусть лучше торгует, — бросил он уже вслед.
Стояла прежняя тишина, по-прежнему шел редкий дождь и пахло грибами. Но все это для Малко не существовало. Он пробирался по лесу как во сне: впереди почему-то лицом к нему шагал Талубаев, в синих спортивных шароварах, в нижней сорочке.
— Где вы были?
Малко огляделся: за столиком сидел Бородин.
— У маршала, товарищ подполковник.
— У маршала? Ну-ка, ну-каj расскажите...
— Сейчас. — Малко взял флягу с водой. Не отрываясь, осушил ее полностью. — Сейчас расскажу...
«Шаги старшего лейтенанта становились все глуше, и наконец наступила тишина, как в развалинах старой крепости.
Молчал лес, молчало небо.
Молчал и я.
За спиной в палатке горел переносный электрический фонарь. Рядом, у моих ног, неподвижно лежала полоска света.
Мне не хотелось идти в палатку, и я, сев на прохладную землю, начал смотреть на серебристую ленту света. Я так долго смотрел, что совсем забыл о наступившей ночи: светлая полоска для меня была целым миром — все виделось увеличенно, даже слишком увеличенио. Обыкновенные букашки казались автомобилями с нежной для глаз окраской. Они шли по улицам покойно и деловито. Комочки земли виделись многоэтажными домами необыкновенной конструкции. На их плоские крыши садились вертолеты. Один из них задерживались, другие, прикоснувшись, тут же улетали, видимо, торопились по своим неотложным делам.
Город утопал в растительности. Но растительность была не зеленой, а серебристо-синей.
Orpoмнoe движение и по улицам и по воздуху не издавало раздражительного шума, звуки еле слышались. Но я их различал, улавливал музыку, мотив. Мои пальцы невольно начали перебирать воображаемые клавиши баяна.
Я играл на баяне с какой-то необыкновенной легкостью, с упоением. Мне было очень хорошо! Баян оказался снова в моих руках, тот самый баян, который я забросил, чтобы он не мешал мне состязаться в учебе с Костей Цыганком. Многие посчитали это за каприз. Дело дошло до замполита. Подполковник Бородин вызвал к себе: «Интересная картина, — сказал замполит, — когда учились неважно, в ущерб службе увлекались баяном, теперь же все у вас в норме, не желаете участвовать в солдатской самодеятельности. Что случилось, товарищ Гросулов?» — «Привычка у меня такая, товарищ подполковник». — «Какая?» — спросил замполит. «Зарабатывать хлеб честным трудом». У замполита заискрились глаза.
Мне все время казалось, что не я на баяне играю, а баян мною играет, к тому же кое от кого я получаю поблажку.
И забросил, да так, что напрочь: каждая свободная минута учебе! «Точка, прощай, хор Пятницкого! — противился я, когда неудержимо влекло поиграть. — Точка, что положено солдату — пусть совершится». Даже Цыганок покрикивал: «Ты очумел! У тебя способности, Витяга!»
Теперь мне легко, легко оттого, что знаю: оператор-вычислитель Виктор Гросулов завтра при боевых пусках дело свое округлит. Упоение от того, что передо мной огромный мир в сиянии света, и я слышу музыку жизни... Какие там риканцеамеры, какие там президенты, когда после захода солнца на земле живет такой расчудесный мир! Нет, никакие риканцеамеры, ни один президент не в состоянии погасить жизнь на земле. Ты слышишь меня, Ваня Оглоблин? Нет, не в силах они этого сделать! Их угроза нас не пугает, Ваня. Андрей Соловейко поет на флоте, я здесь, у ракетных установок, перебираю кнопки. Кнопки наши —жизнь наша. Вот она передо мной, и я за нее могу постоять. И оттого, что могу, мне легко и спокойно.