Но этом месте мне захотелось возразить бабе, сказать, что земле, скорее, надоест носить ее саму, нежели это терпеливое насекомое возле моего ботинка. Я перевел взгляд на нее, чтобы посмотреть, как скривится ее физиономия, когда она услышит правду о себе, - но все слова, которые я хотел сказать ей, вдруг улетучились. Я увидел, что визгливая тетка тычет пальцем в меня, а не на гусеницу на асфальте, как я думал. В первое мгновение я удивился теткиной проницательности - на вид она казалась совершенной дурой, - но потом, во второе мгновенье, испугался. Я испытал страх разоблачения. Если они обнаружат мою истинную сущность, то непременно, я был уверен в этом, захотят запихнуть меня в дурку. А убежден я был в этом потому, что такое случалось часто. Нет, не со мной, с другими, теми, кого я знал и с кем когда-то вместе ходил на ту сторону реальности проще говоря, жрал кислоту.
В дурку мне не хотелось. Я со страхом думал, что сейчас, вот сейчас, сию секунду митингующая тетка выдаст меня с головой всем тем, кто топтался вокруг. Надо было либо с позором бежать, либо любым способом заставить ее замолчать. Но как - у нее же не глотка, а извергающийся вулкан. И тут меня осенило. Я нашел средство, чтобы одним махом убить двух зайцев - и извержение вулкана остановить, и избежать ненужных подозрений, не дать им уличить меня в обладании истинной сущностью. (Они этого не любят, они даже знать не хотят о своих собственных истинных сущностях, вероятно, даже менее гуманоидообразных, нежели насекомое, - что вы скажете, например, о таких истинносущностях, как ходячая приставка к домашнему компьютеру или личной тачке, или трехтысячесерийный фильм о богатых, плачущих в далеком американском городе Санта-Барбара? А может быть, вы наслышаны об универсальной истинносущности, почти философской категории с изящным названием "ротожопие"? Или вам больше по душе сущность попроще - скажем, именуемая Спартак-чемпион? Впрочем, пардон за неуместную лирику - такие вещи стали занимать меня гораздо позднее и совсем в другом месте, если, конечно, мою нынешнюю вечность можно назвать "местом"). Средством была гусеница же. Я вспомнил, как ночью, на дансинге, она буквально накачивала себя музыкой, впитывала всеми своими порами безумный ритм громыхающего техно, обещая когда-нибудь затопить им весь мир. Весь не весь, но хотя бы в крошечной его части пришло время устроить наводнение, решил я. И быстро, чтобы не передумать, наступил на гусеницу, размазав ее по тротуару.
Секунду ничего не происходило, улица не взорвалась бумканьем музыки транса, но уже миг спустя я понял, что жертва не была напрасной. Просто моя истинная сущность напоследок решила пошутить. Вместо техно улица вдруг огласилась похоронным маршем. Тетка, как и следовало ожидать, тотчас заглохла, потеряла ко мне интерес и стала оглядываться. Поредевшая к тому моменту толпа рассеялась окончательно. Я, бросив напоследок взгляд на останки гусеницы, продолжил свой путь.
Впереди из подворотни вытекала похоронная процессия...
На третьем троллейбусе я доехал до нужной улицы - она называлась улица Бакунина - и нашел указанный в записке дом. Взялся за ручку двери подъезда, но прежде чем открыть остолбенело полюбовался на нарисованную на коричневой, шелушащейся краской двери гигантскую многоножку со зверским оскалом. Было что-то очень неприятное в этой многоножкиной ухмылочке, так что меня даже внезапно пробрало холодом. Разумеется, я истолковал это вторичное на сегодня явление мне до боли знакомого насекомого как предупреждение о том, что истинную сущность так просто не раздавишь, не убьешь. А что мне еще оставалось делать?
К многоножке был приписан краткий комментарий: "Ног много, а х.. все равно один". Во фразе этой я моментально почуял глубокий смысл. Я уже говорил - на такие вещи у меня развился особый нюх. Тот, кто написал это, несомненно, был хитер, но я его раскусил. Я сразу понял, что х.., о котором шла речь, принадлежит не нарисованной особе, а тому, кто ее е..т. И хотя из школьного курса биологии я знал, что гусениц не е..т, потому что они окукливаются, сомнений в том, что именно вот эту как раз е..т, у меня не было. Недаром же после ночи в дискотеке во мне копошились весьма однозначные ощущения. Отыскать бы, думал я, того, кому принадлежит упомянутый х.., и... А впрочем, мне было все равно. Мордобойная патетика в душе у меня завяла, не распустившись.
Я дернул дверь на себя и вошел в подъезд. Поднялся пешком по лестнице, отыскал квартиру № 58 и нажал на звонок.
Дверь открылась минуты через три, после десятка долгих звоночных трелей - мне так понравился этот заливистый вой, что я был бы не прочь еще немного постоять перед дверью и понажимать на кнопку, источающую веселый звук.
-Оба-на! - приветствовал меня лохматый мужик лет двадцати пяти. Инопланетяне пожаловали?!
Я не совсем понял, чем являлись последние его слова - радостным вопросом или возмущенным утверждением, и на всякий случай без промедления засвидетельствовал свою лояльность:
-Я от Джокера.
Мужик широко распахнул передо мной дверь и посторонился, разрешая войти.
-А он здесь собственной персоной, - сказал он, подмигнув мне.
Я вошел в полутемную прихожую, заваленную обувью.
-Кеды свои стаскивай, инопланетянин, у нас так положено, весело-извиняющимся тоном сказал мужик и вдруг гаркнул мне на ухо: Мерзавчики, а, мерзавчики! А нас инопланетяне почтили почтением... э-э... то есть визитом. Негуманоидные!
Я стянул с ног ботинки, и веселый мужик потащил меня в комнату. Там, приняв расхристанную позу массовика-затейника, он предъявил меня достойному собранию.
-Ой, какой зелененький! - тотчас взвизгнул женский голос.
Я сказал им всем: "Здрассьте", - и посмотрел на себя. Ничего зеленого на мне не было и в помине. Возможно, девушка имела в виду мой возраст - я был ощутимо моложе всех присутствующих, - но, скорее всего, зеленым меня в ее глазах делало слово "инопланетянин", прицепленное ко мне мужиком-затейником. Все, кто находился в комнате, явственно кайфовали. На столе я заметил перфорированный лист с кислотой, уже изрядно обдерганный. Однако никакой крутизны и прибацев, обещанных Мишаней, я не усмотрел. Здесь все было как в обычном глюколовном флэте, где собираются, чтобы большой гопой отправиться в trip.
Всего тут было восемь человек. Семеро с интересом таращились на меня, а восьмой лежал на диване, мотал головой из стороны в сторону, тихо гудел и вообще никуда не смотрел. Я понял, что он сейчас пролетает над гнездом кукушки и его лучше бы вернуть обратно на аэродром, иначе плохо ему придется. Впрочем, я тут же решил, что это не мое дело. Может, здесь так принято и прибацы заключаются именно в этом.
Трое парней с сомнением покивали мне головами - видим тебя, инопланетянин, только чего ж ты такой страхолюдненький, негуманоидная твоя душа?
-Джокер, ты зачем-то понадобился инопланетянам, - продолжал балагурить лохматый мужик. - Зелененьким каракатицам хочется свести с тобой тесный ангажемент... Ву компроне, мсье Джок?
Обращался он к парню, который сидел на табуретке возле стола и головой не кивал, а просто молча щурил на меня глаз. Я раздумывал, стоит ли мне оскорбиться из-за зелененьких каракатиц, но вовремя вспомнил, что на кислотных флэтах гордость проявлять не полагается. Пришел - значит принимай все, чем тебя сочтут нужным обиходить, без лишних слов и ненужных поз. Традиции надо уважать.
Оскорбиться мне не дала и другая мысль. Точнее, ощущение некой заданности, предопределенности того, что Лохматый увидел меня негуманоидом и каракатицей. Я чувствовал, что иначе и быть не могло. Более того, я счел это еще одним доказательством, так сказать, истинности своей истинной сущности. С каждым таким доказательством я все больше убеждался в том, что человек - всего лишь видимость, причем легко отодвигаемая в сторону. Нам всем с детства почему-то внушали, что мы люди. А в действительности мы...
В этот миг раздался пронзительный взвизг. Все, кто был в комнате, подпрыгнули на своих местах - и даже тот, который лежал на диване, резко дернулся и упал на пол.
-Да снимите же их, снимите с меня этих... - вопила девица, назвавшая меня "зелененьким". Она забралась в кресло с ногами и встала на нем в полный рост, судорожно отряхиваясь, как будто по ней кто-то ползал.