Внезапно я повернула в другу сторону от дома и пошла в лес. Нарубила канцелярским рабочим резаком осиновых веток. Дома кинулась строгать осиновые колышки и делать рунические ставы выжигателем по дереву — защита от врагов. Смазолила подушечку большого пальца.
***
На следующий день наколотила шикарный портрет Кориянова. Молодой длинноволосый рокер улыбается и держит руку в «козе». Когда у нас получаются шикарные портреты, Вахит молча проходит мимо. Никто не акцентирует внимание. Никто не скажет, Маш, круто получилось. Но только ты наколотишь средненький портрет, стервятники слетятся, и твое мясо будет на заборе.
Для гравировщика — наколотить шикарный портрет — это как резко реабилитироваться после неудачных портретов. Меня топят коллеги. Но меня спас покойник. В нашей сфере только они могут стать спасением утопающего.
Вахит избегает меня. Ведь сегодня у меня удачный портрет. Как не кстати.
***
Неожиданно Артур провел собрание ретушеров. И все стали работать. Забыли про мой рак, мои плохие портреты. Все занялись своими плохими портретами. Занялись РАБОТОЙ. И отстали от меня.
25 ДЕКАБРЯ
Забрала платье с ВБ для новогоднего корпоратива. Очень элегантное. Мягкая ткань. Графитовый цвет. Открытие плечи. Длина миди. Длинные чуть расклешенные книзу рукава. Ворот удачно скрывает асимметрию. Точнее отсутствие левой груди. МОЕ платье.
МОЖЕТ, Я УМЕРЛА?
26декабря
И всё-таки мне очень обидно. Я не железный Феликс. И не деревянный стол, у которого одно неизменное свойство — деревянность.
Обида стучит в висках. Крашу, чищу, запускаю, точу, иду. Слушаю музыку, чтобы меня не касалась возня в квантовой песочнице.
Иногда мне обидно так, что слезы закипают. Снова запускаю станки, чищу и крашу портреты. Затыкаю уши наушниками. Шотландская волынка. Саундтреки из «Храброго сердца». Дрожащая слеза капает с ресниц на портрет и смешивается с краской и растворителем. Я почти Мэл Гибсон — преданный однополчанами ретушер. В самое сердце.
Шла домой. Слезы не прекращаются. Беззвучные. Без рыданий. В грудной клетке — жар Карлах. Отдышаться, постоять. Идти дальше. Я шла. Снег шел. Мы шли вместе. И больше НИКОГО на свете нет рядом. Я шла весь год. Почти в конце пути. Осталось чуть-чуть. Еще чуть-чуть.
В наушниках играла песня «Когда-нибудь» Mojento, Manizha.
Когда-нибудь не станет тех,
Которые по жизни застревали в твоем решете.
Ни добрых глаз, ни старых тем —
Портреты, лишенные стен.
Когда-нибудь не станет нас,
И музы, отрекаясь, не позирует, сидя анфас. Пустое море потраченных сил Пятнами синих чернил.
Сердце. Скамейка. Села. Сижу. Дышу. Перед кольцом. Едут машины. Идет снег. Вечер. Идут люди. Горят гирлянды в окнах. Люди идут с покупками, к новому году. С подарками. Машины едут вокруг кольца. Едут и едут. Люди идут и идут. Снег идет и идет. Гирлянды в окнах горят и горят.
Люди не старые и не новые,
Люди такие родные, люди так мало знакомые.
Где-то внутри под порами, пробками и заторами.
Люди не старые и не новые,
Люди такие родные, люди так мало знакомые.
Именно те, с которыми мы делимся опорами.
Скамейка. Кольцо. Люди. Машины. Окна. Гирлянды.
Когда-нибудь и целый мир
После великой войны скорбью наполнит эфир, Но это будет в последний раз, Слезы бесчисленных глаз.
Когда-нибудь и мы с тобой,
Лежа в обьятиях покоя, будем дышать тишиной. Такими теплыми пальцами Бог Коснется наших ног.
Люди не старые и не новые,
Люди такие родные, люди так мало знакомые.
Где-то внутри под порами, пробками и заторами.
Люди не старые и не новые,
Люди такие родные, люди так мало знакомые. Именно те, с которыми мы делимся опорами.
Скамейка. Кольцо. Машины. Люди. Окна. Гирлянды. Моя персональная самоубийственная «Ночь, улица, фонарь, аптека»
[56].
Мое ОДИНОЧЕСТВО разрослось до размера Луны. Моя ОТВЕРГНУТОСТЬ разлилась размером с Тихий океан. Люди, которые делятся опорами. Где вы? Все бегут от тебя, бросают, врут, предают, отталкивают.