Шла на стройку к гастробайтерам, захватив дошики, консервы, сигареты и бутылку водки.
Шла к инвалиду в будку, который чинит обувь и делает ключи.
Шла в дом престарелых к одиноким бабушкам.
Шла к безногому афганцу, который посылал всех, кто к нему
лез. Он кидал в меня костыль, но я стояла в коридоре, и мы начинали какой-то странный диалог, потом я ставила чайник на плиту, и он потихоньку начинал рассказывать…
Шла в рейды с тетушками из социальной поддержки по квартирам. Всегда поражал диссонанс: заходят в нищету женщины в норковых шубах к несчастной бабуле со словами «Вот вам печенье!».
Шла в рейды по неблагополучным семьям с делегацией от отдела по делам несовершеннолетних. Дежурила в приемном покое в ночь с 31 декабря на 1 января.
Люди, судьбы, души.
Мне кажется, произошла какая-то профдеформация личности, постоянная потребность в «свежем мясе». Звучит кровожадно. Но… Как для строителя сырье — цемент, для журналиста сырье — люди. Их чувства, слова, мысли, поступки, мотивы поведения. Кажется, свою личную жизнь я превратила в один сплошной социальный эксперимент.
Всё по классике: «проверено на себе», «журналист меняет профессию», метод «маски», сливы, утечки, пробные «шары», ловля на доки, фальшивки, провокации, предметно-вещественная среда, целостная среда обитания, собственное поведение и ощущения, документы служебные, личные, мониторинг соцсетей и прочие «скандалы, интриги, расследования».
Моя книга «Ракушка» — точно 18+. Кажется, обошлось без убийств и кровавой расчленёнки. Хотя… Интересно, мастэктомия считается расчлененкой? Слова «говно» и «жопа» — словапаразиты книги. И да, «Ракушка» «содержит нецензурную брань». Потому что, как без мата, когда у тебя рак?
Потом я устала от журналистики. От людей. Или просто устала. Надоели до чертиков. Вот бы сидеть в каморке и расписывать матрешек! Не общаться, не улыбаться. Бойся своих желаний. Крэкс, пэкс, фэкс! И ты на базе за городом делаешь портреты покойников. Молчаливых. Последний портретный «очерк». Но, оказалось, люди и там. Они везде. Заказчики и родственники умерших, коллеги.
Жизнь так закрутилась, что я потеряла писательский скилл. О чем писать? Когда? Я рожаю, выхожу замуж, снова развожусь, снова рожаю, снова выхожу замуж, снова развожусь, беру ипотеку, меняю профессию, завожу роман, беру еще одну ипотеку, работаю, ищу себя, тащу на себе. Садилась за ноутбук, открывала новый документ и смотрела на чистый лист. А сейчас… Всё стало ясно.
Что ты выдумываешь? Какого ждешь озарения? Засоряешь голову курсами сценариста, основами драматургии, ищешь тему, идею, зацепку… Вот она, тема. Автофикшн. Моя бывшая редакторша Натэлла Ивановна Каценко всегда говорила: «О чем споткнулись, о том и пишите». Чем богаты — тем и рады. Ты прямо сейчас проживаешь уникальный опыт. Пиши о том, что болит. О том, что знаешь лично. На себе.
Каценко словно сидит напротив, смотрит из-под очков, поджимая густо накрашенные розовой помадой губы…
— Напиши о раке груди так, как никто не писал. Не пиши про рак-смерть. Пиши про рак-жизнь. Не собаке — не собачья смерть. Ты борешься с раком груди и работаешь в ритуальной сфере. Да это же пушка, твою налево! Ты уже в царстве Аида.
Понимаешь?
Понимаю ли я?
Да я понятия не имею!
ПЕРЕПУТАННОЕ ВРЕМЯ
Идет 2024 год. Год Дракона. У меня есть перекидной календарь с красивыми величественными драконами на каждый месяц. Мы разглядывали его с Олегом и представляли… Вот февраль, колючий, голубой с белым, скованный изо льда. Вот таким будет май, японский цветущий зеленый дракон…
Дни, числа и месяцы перепутались и смешались в кашу «химического мозга». Этот календарь — единственный навигатор, чтобы сверять компас. Поэтому терпи, читатель. Продирайся сквозь сумбурное начало книги, вместе со мной. Не удивляйся, что сегодня март, а завтра январь. Дальше «химический туман» рассеется. Резкость диоптрий на происходящее наведется.
***
Через две недели после операции на консультации у химиотерапевта я узнала, что мне назначено 18 (восемнадцать, Карл!) курсов химиотерапии, через каждые три недели. Что от меня останется? Что это будет за жизнь? Подсчитала. Это и есть год.